Книга Право сильного, страница 119 – Юлия Арниева

— Только это?

— Только это. Все остальное было бы излишне и, полагаю, неосмотрительно.

— Леди Джерси, в Лондоне у вас не меньше сотни знакомых, каждый из которых был бы счастлив вам услужить. Почему именно я?

— Вы единственная, кто обладает редким достоинством, графиня. Умеете услышать сказанное и не задавать вопросов об остальном. К тому же я уже оказала вам любезность.

Я приподняла бровь.

— Не припомню, когда успела оказаться у вас в долгу.

— Прошлой ночью. В галерее.

— Мне казалось, мы говорили о шахматах.

— Вам не казалось. — Улыбка ее на мгновение потеплела. — Я вас предупредила. До сих пор все, что вы делали, оказывалось ему на руку, и, пока так будет продолжаться, вам ничто не грозит. Затруднения начнутся в тот день, когда вы сделаете первый ход для себя.

— Хорошей дороги, леди Джерси, — сказала я вместо ответа и повернулась к дому. За спиной послышался короткий отрывистый приказ, а вскоре по гравию зашуршали колеса кареты.

Просьба была пустяковой, почти смешной в своей простоте, и именно поэтому мне она не понравилась. Отказать в такой безделице неловко; согласившись, я сама признавала бы за собой обязательство. Джерси не требовался гонец: при ее знакомствах она без труда нашла бы десяток людей, способных передать Северину хоть целое письмо. Ей требовался человек, который остался бы ей должен.

Когда Фентон объявил, что обед подан, я как раз спускалась в гостиную. После отъезда леди Джерси дом ненадолго притих, но теперь двери снова открывались одна за другой, в холле слышались голоса, и к столовой мы подошли уже почти все вместе.

За столом расселись без вчерашней церемонности. Подали молодую баранину, спаржу, а после — пирог с ревенем. Эдмунд, которому позволили обедать со взрослыми ввиду присутствия матери, сидел тихо и наблюдал за мисс Воронцовой поверх тарелки. Первое время разговор шел сразу в нескольких местах, и Воронцов почти не участвовал в нем, пока наконец не отложил приборы и не повернулся к Берит.

— Миссис Хавершем, простите мое любопытство, но я весь обед смотрю на ваше кресло.

— Я заметила, сэр.

— Надеюсь, не слишком нескромно?

— Пока вы смотрите на кресло, граф, я не вижу причин для беспокойства.

Воронцов улыбнулся.

— Тогда позволю себе продолжить. Вы пользуетесь им только в доме?

— По всему первому этажу, — ответила Берит. — По террасе тоже и, если сухо, добираюсь до вишен.

— Сами?

— Когда хватает сил. — Она положила ладонь на обод колеса. — За эти ободья. Их точат гладкими, чтобы можно было браться голой рукой. Возможность самой доехать до окна кажется пустяком лишь тому, кто никогда ее не терял.

Воронцов на мгновение задержал на ней взгляд, затем повернулся к Радду.

— Сколько таких кресел вы сделали, мистер Радд?

— Два, сэр. Это и большое, для парка. Гринвичский госпиталь заказал еще двадцать, только делать их будут по деревням: колеса у тележника, плетение у корзинщика, кожу у шорника, ободья у кузнеца, а собирать у нас.

— Любопытно. Вы разнесли одну мастерскую по нескольким деревням.

— Иначе я двадцать кресел и к Рождеству не закончу, сэр. На одно у меня уходит шесть недель.

— А если мастерская окажется несколько дальше? Скажем, в Петербурге? Я спрашиваю вполне серьезно, мистер Радд. В России расстояния несколько больше тех, к которым привыкли здесь, а раненых, к несчастью, всегда больше, чем мест, где за ними могут ухаживать. Поэтому, глядя на это кресло, я, простите меня, миссис Хавершем, думаю уже не о вашем доме, а о военном госпитале в Петербурге.