Книга Пан Станислав. Атаман, страница 91 – Максим Мацель

— От простого пряника? – недоверчиво усмехнулся Стас.

— Разве ж в том дело, атаман? – Болдырь наставительно поднял палец. – Тут важна уважения! Бабе доказать надо, что ты про нее помнил, как в степи инда за сотни верст скакал.

— Нет. Моя Даша не такая, – покачал головой Стас.

— Откель тебе знать, атаман? – весело хохотнул Степан, ровняясь с ним плечом к плечу. – Ты с ней и недели-то в курене не миловался, вкуса не узнал. Бабы – они по всей земле одной мирой мазаны, что наши казачки верховые, что ваши полячки гонористые. А жана твоя – добрая, коренная казачка. Она тебя, почитай, из мертвых вырвала. Такая спуску не даст, шалить не дозволит. С ней не загуляешь на стороне – враз коромыслом по хребту ожгёт да всю дурь из башки вышибет! Только и ты ей, Станислав, потачки не давай, лишний раз не балуй. Держи в строгости, по-нашему, по-казацки. Казачке ведь что надоть? Чтобы за твоей мужней спиной, как за каменной горой, от любого лиха уберечься она могла. Особливо как детки пойдут, мал мала меньше. Вот тогда она как на войну отправлять тебя будет, всю силу божью, всю душу в тебя единым крестом вдохнет. А как живым да с победой воротишься, она всю твою усталость походную, всю кровь и пот на свои плечи переймет. И будешь ты после того, как пушинка легкая, по воздуху плыть да качаться. Полная счастия у тебя наступит, помяни мое слово! Ты для нее таперича и атаман, и царь, и сам Бог на земле. Так мой тятенька всегда сказывал, а он у меня казак геройский, нехристей рубил. Душа в душу с мамкой сколько годов прожили, дай им бог здоровья.

— У нас по-другому живут, – мягко засмеялся Стас, чувствуя, как от слов товарища теплеет на сердце. – Ну всё, приехали. Вон, за левадой, и дом Князева.

— Чегой-то там неладное творится, атаман, – вдруг резко оборвал его Степан, придерживая поводья и вглядываясь в курени. Лицо казака вмиг посерьезнело. – Гля-ка, Станислав, что за содомина? Пошто они там круг дома так бегают?

— Беда у нас, казачок! Хозяин изнутри заперся наглухо и из окон палит! Три дни пьет, ума лишился! – испуганно пробормотал один из слуг, которого Стас на ходу, едва спрыгнув со взмыленного коня, схватил в охапку.

— А Даша где? – Стас встряхнул дворового так, что у того зубы застучали.

— Дашка-то? Дык, с ним она, в курене! Пошла старика утихомирить, дуреха, а он ее назад не пущает, саблей грозится!

Шляхтич бросился к разбитому в щепки окошку хаты. Изнутри проем был намертво забаррикадирован огромной, неподъемной дубовой скрыней. Из глубины темного дома доносились пьяные утробные крики Князева:

— Вон! Пошли все вон отсюда, псы! Убью! Не подходи, порешу каждого!

— Иван Лукич! – крикнул Стас, припадая лицом к узкой, пахнущей гарью щели между косяком и сундуком. – Где Даша? Отпусти ее, слышишь?! Она тут ни при чем!

— А-а-а! Поляк! – Из темноты куреня раздался торжествующий хохот старика. – Сукин выродок, шляхетское племя! И ты здесь! Поспел-таки на мою погибель, вынюхал. Что, нашел своего Чеботарёва? Шиш тебе в дышло! Я его порешил! Слышишь? Я! Своими руками за кровь сына отмстил! – Князев вдруг дико зарыдал. – Не смог я отпустить его, собаку такую… Не удержался. Туда ему и дорога, ироду! Думал, на колени встанет, прощения у отца просить будет, каяться за хлопца моего загубленного… А он мне картёж, сука, тычет под самый нос! Чертёжки свои казенные суёт! Ни слова, ни единого слова про сынка моего не проронил. Уже позабыл, выходит, как жизнь его молодую загубил. Нет у Бога правды на земле! Не для меня она писана! Ушел я за ним в глухую степь. Одного поймал и пулю прямо в живот ему вогнал. Он сразу помер, легко отделался, гаденыш. Свезло ему, не мучился. Только мало с него, мало! Сынок мой не так помирал… Всю ночь у меня на руках отходил, кровью харкал…