Книга Загадка Версальского дворца, страница 80 – Адриен Гётц

— И ты не хочешь сказать мне, где конкретно?

— В глубине столетнего темного парка, в замке. Там на фронтоне та же дата.

— В Сурлезо?

— Именно там.

— Пенни, ты бы воспользовалась тем, что ты в Париже, и сходила к парикмахеру. Ты ведь постоянно жалуешься, что в Версале нет хороших мастеров.

Вандрий выдал эту фразу на полном ходу, поскольку увидел, как по улочке, огибающей сквер, шествует та, кого он сейчас меньше всего хотел бы видеть. Вандрий не замолкает, стараясь отвлечь внимание Пенелопы, которая, задрав голову, не реагирует на эту попытку парикмахерской диверсии – время выбрано очень неудачно.

— Все это доказывает, что янсенизм надолго пережил Революцию…

— Пенелопа, я рассказывал тебе о Леоне де Круамарк… Леона, это Пенелопа Брёй, моя… подруга.

Встреча случайная. Вандрий знает: Леона живет тут рядом, на улице Пюи де л’Эрмит. Дом с незапамятных времен принадлежит ее семье, начиная с предка-парламентария в красной мантии, свидетеля чудес на кладбище Сен-Медар. Этой встречи Вандрий и опасался. Но даже в несчастье ему подфартило: сейчас на Леоне черный кашемировый свитер, немного вытянутый на локтях.

— Поднимайтесь ко мне! – предлагает она. – Я расскажу вам историю этой церкви. Пенелопа, можно на «ты»?

— Да, если вы…

— Конечно на «ты», тем более что через пять минут придет человек, которого ты хорошо знаешь, да и Вандрий будет рад встрече. Это друг папы и мамы с мафусаиловых времен. Я ходила за кексом к чаю.

Звонок раздается почти сразу – Пенелопа с Вандрием едва успевают осмотреть квартиру, обставленную в стиле скандинавского дизайна, и прочесть шикарный свадебный список^[253] сорокалетней давности. Бонларон заходит в квартиру как к себе домой. Садится на красное канапе Жана Руайера^[254], которое сочетается по цвету с его носками, и несколько натянуто улыбается:

— Признаюсь, дорогие друзья, я не хотел раскрывать карты, пока не узнаю вас лучше: я, как и Леона, принадлежу к небольшому духовному кружку, связывающему себя с янсенизмом восемнадцатого века и с янсенизмом Пор-Рояля в частности. В Версале я об этом не особенно распространяюсь, мы никогда не были в чести у Короля-Солнце. Леона сказала, что обмолвилась об этом Вандрию. Мой янсенизм – скорее дань традиции: тетушка Бонларон очень дорожила им и верила истово. Думаю, в связи с этим у меня и появился вкус к истории.

— Леона, так что это за катехизическая часовня? – спрашивает Вандрий, пытаясь избежать рассказа о рождении призвания.

— Так ты ее узнал, да? – оживляется Леона. – Ты же знаешь, я обожаю уроки катехизиса!

— Ты наверняка мне говорила… Это действительно точно такая же часовня?

— Мой прадед весьма способствовал ее возведению. И захотел построить такую же в Сурлезо, только в уменьшенном виде. Вместо надгробия дьякона в нашей усыпальнице он установил фамильное большое распятие.

Взгляд Вандрия падает на штопор «Генерал де Голль», что Вандрий расценивает как знак свыше и кидается выяснять правду:

— Так что же происходило на этом надгробии?

* * *

— Изначально, – Леона не заставляет себя упрашивать, – до того, как Людовик Пятнадцатый приказал все закрыть, рядом с церковью Сен-Медар было кладбище с крытой галереей. На улочке позади церкви и сейчас еще можно заметить замурованную дверь в стене. Молва о том, что мужчины или женщины, ложившиеся на могильную плиту, чудесным образом исцелялись, распространилась очень быстро. Посмотреть на чудеса стали приходить люди. Галереи не пустовали – там постоянно собиралась толпа, а священники или кто-то из посвященных мирян приводили туда больных со всего города. Именно тогда начались пресловутые конвульсии: тело сводили судороги, женщины – особенно женщины – кричали, их приходилось привязывать к камню у могильной плиты. Стали печататься и распространяться гравюры с подобными изображениями.