Книга Загадка Версальского дворца, страница 69 – Адриен Гётц

— Тебе не кажется, что это напоминает Версаль?

— Нисколько.

— А поляна с сидящими монахинями – разве у вас нет такого же боскета, окруженного колоннадой?..

— Есть, это работа Мансара. Ничего общего.

— И Оранжерея.

— Никакой связи.

— Тем не менее не я же сказал, что персиковый сад напоминает кладбище Пор-Рояля.

— Огород не дворец, даже если Мансар и Ла Кентини понимали друг друга с полуслова, как мошенники на ярмарке. Есть еще предложения? Идеи?

— Музей Ламбине довольно далеко. Ну что, идем туда? – спрашивает Вандрий.

— Десять минут пешком. Они открыты по понедельникам.

— Понятно – чтобы принимать тех, кто поцелует закрытые двери у Людовика Четырнадцатого. Ты им позвонишь?

— За входные билеты плачу я. Нет нужды привлекать внимание хранителя. Он готовит большую выставку «Веера от мадам де Монтеспан до Кармен». Открытие в январе, и я не хочу его отвлекать.

— Обожаю, когда ты действуешь инкогнито, как истинная звезда.

Королева позволила себе час отдыха. Парк Трианон постепенно исчезал из виду, Храм Любви, видневшийся из окна, уже затянуло зеленой волной побегов, пробившихся сквозь ограду.

Рядом со своей спальней она велела устроить этот кабинет с сюрпризом^[217], окна которого могли быть замаскированы большими зеркалами. От пола по ее приказу поднимались самые чистые зеркала, какие только могла изготовить королевская мануфактура, и закрывали окна. Зеркала поднимались и опускались по деревянным направляющим. На прошлой неделе они разом рухнули с треском и оглушительным грохотом, но, к счастью, ни одно не разбилось. Ей было прекрасно известно все, что говорили об этом будуаре, – гнусные наветы: что-де она принимала здесь любовников, а ее фаворитки, словно на потеху публике, устраивали здесь развратные оргии. Все это было клеветой – в действительности она вела здесь жизнь монахини, и это была ее келья. Она даже пожелала, чтобы в большом салоне на втором этаже убрали большие полотна, помещенные здесь еще во времена мадам де Помпадур, – обнаженные тела смущали ее.

В своих личных покоях она занималась, чем хотела; ни мнение двора, ни печатавшиеся в Париже памфлеты, которые уже никому не удавалось от нее скрыть, не имели значения. Кабинет подвижных зеркал позволял ей только одно – оставаться наедине с собой. Утром она приняла изъявления почтения от придворных, и теперь ей просто хотелось, чтобы внешний мир хоть на несколько мгновений перестал ее преследовать. Она напудрилась – сама. Она видела себя анфас, в профиль, свою шею, плечи, это платье из светло-зеленой тафты с вышивкой цвета соломы и голубых цветков льна. Она вынула из папки, которую, по обыкновению, поднесла ей первая статс-дама, прошения, полученные нынешним утром. Королева любила раздавать благодеяния и наделять милостями, она научилась этому еще в детстве – милосердие принцесс и королев, самая прекрасная из молитв. Она тут же нашла, что искала. Мельком, всего за секунду, она заметила гравюру, которую протянул ей тот молодой человек в черном. Она угадала, что это. Тем более, что получала подобное не впервые. И как только одного из этих людей подпустили к ней так близко?

Он был прекрасно сложен, что подчеркивалось темным камзолом, ставшим чем-то вроде мундира для депутатов, для «этих господ третьего сословия», которые поставили своей целью подчинить себе трусов-депутатов от духовенства и депутатов от дворянства – предателей. Этот юноша лет двадцати не проговорил ни слова, не улыбнулся, оказавшись у нее на дороге, – просто протянул ей листок. Первая статс-дама, в чьи обязанности это входило, выхватила его, и юноша все же склонился в знак благодарности.