Книга Диверсант. Том 3, страница 29 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

«Рама», — сказал я себе, и внутри что-то ёкнуло.

Слова этого здесь пока никто не говорил. Оно придёт позже, вместе с траншеями, похоронками и привычкой. А пока для всех это просто немецкий разведчик, и слава богу.

Вслух я сказал другое:

— Тяжёлых в воду не класть! Гаврилова — в осоку, на бок, голову выше. У него грудь пробита, утопим — сами и убьём!

Тарасов подхватил, поволок. Мы уложили Гаврилова на кромке, в рогозе, лицом вверх, подперев плечо кочкой.

— Всем лежать, — выдохнул я. — Не шевелиться. Головы вниз. С воздуха видно движение, а не человека. Кто дёрнется — убьёт всех.

И стало тихо.

Только рокот. Он наваливался сверху, давил на затылок — будто кто-то не спеша опускал на нас крышку. И примерялся, плотно ли легла.

Прямо перед моим лицом по стеблю рогоза полз жук. Чёрный, блестящий, с длинными усами. Он деловито перебирал лапками, огибая каплю грязи, и ему было ровным счётом наплевать на то, что там наверху.

А наверху шёл человек, которому достаточно было один раз посмотреть вниз.

И тогда Гаврилов дёрнулся.

Он открыл глаза — мутные, ничего не понимающие — и рванулся вверх, будто хотел сесть. Рука взметнулась из осоки. Он захрипел, набирая воздух для крика.

— Держи!

Тарасов упал на него, вцепился в плечи, вдавил в кочку. Я перехватил запястье и прижал ладонь ему ко рту.

Губы под ладонью были мокрые и горячие. Он бился. Он пытался кричать, и я чувствовал этот крик рукой — он шёл в мою ладонь и там умирал.

— Тише, тише… лежи, родной, лежи, — шептал Тарасов ему в ухо. — Тише…

Плоская тень скользнула по полю, где-то в стороне от нас. Если лётчик посмотрит вниз, если заметит движение — развернётся и пройдёт на бреющем. И всё.

Гаврилов выгнулся ещё раз. И обмяк.

Я не отнял ладонь. Не мог. Пока эта тварь висела над нами, я держал руку на лице человека и не знал, дышит он подо мной или уже нет.

Вот это и было самое поганое за всю ту неделю. Не подвал, не взрыв, не собаки. А десять секунд, когда ты зажимаешь рот своему и не имеешь права проверить.

Рокот стал удаляться. «Рама» прошла круг над полем и ушла обратно.

Мы не двигались ещё минуты три. Потом Зыков первым поднял голову от воды и сплюнул тину.

— Ушёл.

Я убрал руку.

Гаврилов дышал. Редко, с провалами, но дышал. Я почувствовал это ладонью раньше, чем увидел, и только тогда понял, что у меня самого перехвачено горло.

Выбирались тяжело. Ноги не слушались, жижа держала намертво: нога выходила из сапога, а сапог оставался в грязи, и его вытаскивали руками, по локоть уходя в бурую воду. Люди кашляли, отряхивались, с тоской осматривали промокшие бинты. Я подал руку молодому санитару, помогая ему встать. Тот вытащил из-за пазухи кусок хлеба — размокший, серый, разваливающийся в пальцах, — откусил, пожевал медленно, без аппетита, и молча протянул половину Рыжему.

Одноглазый взял. Кивнул. Съел.

— Проверьте раненых, — сказал я, отжимая полы телогрейки. — Собираемся. Дороги больше нет. Идём опушкой, как договаривались.

* * *

Мы тащились ещё часа два.

Кустарник сменился редким сосняком, чавканье под ногами — хрустом. Пахло нагретой смолой — до того мирно, до того по-довоенному, что от этого делалось не по себе. Местность повышалась.

На этом участке мы едва не потеряли двоих сразу.

Сначала Гаврилов перестал дышать — совсем. Молодой санитар зашипел, замахал руками, и мы встали. Костя перевернул его на бок, выгреб изо рта сгустки, надавил под лопатку. Гаврилов всхлипнул и задышал снова.