Книга Диверсант. Том 3, страница 27 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Значит, одного понесём на покрывале. Как в городе. Рыжий покажет как.

— Покажу, — отозвался одноглазый, не открывая единственного глаза.

— Костя, лекарства.

Санитар подошёл, сел на пятки, полез в сумку. Достал, посчитал, помолчал.

— Полтора пакета порошка. Йод. Бинтов на одну перевязку, если по-честному. Морфий — две ампулы.

— Понял. Не трогай пока ничего.

— Стас…

— Я сказал — пока. Работай.

Он ушёл. А я остался думать. И думать было о чём.

По уму сейчас полагалось встать и уйти в лес. Днём — днёвка, ночью — движение, вода, следы, всё как учили. Правильно. Красиво. Только вот у меня на руках был Воронов с гангреной и Гаврилов с дыркой в груди, и у обоих счёт шёл уже не на сутки, а на часы. По бездорожью, с носилками, через кустарник и мочажины мы будем ползти до вечера и притащим в лес два трупа.

А по просёлку до заболоченной низины — половина дня.

«Ну и что ты выберешь, командир? — спросил я сам себя. — Тихо и мёртвых или быстро и, может, живых?»

Я подозвал Зыкова и Тарасова.

— Идём просёлком. До полудня.

Зыков дёрнул щекой.

— Днём. По открытому. С воздуха нас там возьмут за милую душу.

— Возьмут, — согласился я. — Если проспим. Поэтому: между парами шагов пятнадцать, не толпиться. Головной — ты, метрах в тридцати впереди. Услышал мотор — не ждёшь команды, все валятся в канаву. Сами. Без крика.

— А если не мотор, а патруль?

— Тогда мы его увидим раньше, чем он нас. Ты для этого впереди и пойдёшь.

Тарасов потёр щетину. Он всё понял быстрее — он своих двоих слушал всю ночь.

— Мои до вечера бездорожьем не дотянут, — сказал он глухо. — Ни один.

— Вот и я о том. К полудню сходим с дороги и дальше кромкой, как бы ни вышло. Это не «если получится», это уже решено. Просто до полудня мы рискуем, а после — нет.

Зыков помолчал, потом кивнул. Не согласился — принял. Разница есть, но сейчас мне хватало и этого.

* * *

Дорога, если этот просёлок можно было назвать дорогой, петляла между полями.

Слева тянулась чёрная полоса. Рожь. Выгорела после налёта дочерна, торчали одни стебли — как щетина на небритой щеке. Дед бы сказал: хлеба не будет. А сейчас и не надо хлеба. Надо, чтобы ноги несли.

Справа поле было ещё живое, зелёное понизу. От такого соседства делалось совсем нехорошо.

А пыль была от колеи. Мелкая, серая, с гарью пополам. Она оседала на одежде, на лице, и, сволочь, забивалась в рот и нос. Как будто мало мне было моего «родного» кашля. Так теперь ещё и это…

Я шёл в центре колонны. Не потому, что там безопаснее, а потому, что оттуда меня хуже видно. В боку ломило так, что хотелось лечь прямо в придорожную пыль и полежать минуты три. Глотка пересохла, глотать было больно, будто внутри всё ободрали наждачкой.

Носильщиков я менял часто. Не по доброте. По расчёту: выдохшийся человек роняет носилки, а упавшие носилки — это ещё один труп. Простая арифметика. Я в ней последнее время поднаторел.

Костя, тащивший передние ручки, начал спотыкаться о собственные ноги.

— Зыков, меняй его с Прохором, — скомандовал я. — Санитар, иди назад, помоги Рыжему с покрывалом.

Молодой попытался возразить, мол, ещё выдержит.

— Выдохнешься — уроните человека. Меняемся. Это приказ, а не просьба.

Он посопел и пошёл меняться. И правильно. Не потому, что я страшный, а потому, что он и сам знал: я прав. Это, кстати, работает лучше страха.