Книга Диверсант. Том 3, страница 32 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Я бил редко, прицельно, из-за корней, с упора — целил в круг диска. Слева ударил МП-40 Сидорова, справа сухо защёлкал карабин Зыкова.

— Прохор! — Тарасов приподнялся из промоины.

— Не высовывайся! — крикнул я, загоняя последнюю обойму.

Прохор был жив. Он лежал на спине и смотрел в небо, и грудь его тяжело ходила. Потом он перевернулся, упёрся здоровой рукой и пополз.

Не к лесу — к промоине. Правильно пополз, к своим.

Ему оставалось метров пятнадцать.

— Ползи, друг! — заорал Тарасов. — Ползи!

Лучше бы он молчал.

Пулемётчик его услышал и наконец нашёл. Первая очередь легла в стороне. Вторая — на метр ближе, взбив землю прямо перед лицом ползущего.

Пристреливался.

— Лежи! — матерился Зыков, работая из-за дерева. — Лежи, дурак!

Прохор замер.

Потом медленно поднял голову и повернул её к лесу. Держал так — секунду, другую. Лица я не видел, да и не надо было.

Потом опустил её на руку и больше не двигался.

Третья очередь прошла по нему.

— Отсечь от леса! — крикнул старший из ячейки. — Flanke rechts! (Фланг справа!)

Архип выстрелил. Немец, пошедший в обход справа, споткнулся и упал, выронив винтовку. Второй отпрянул за бруствер.

— Отходим! — скомандовал я. — К лесу! Гена, прикрой!

Сидоров пополз вперёд, к валежнику — сократил, сколько смог, — приподнялся на колено и метнул гранату. Она рванула на скате, не долетев до бруствера, но подняла столб земли и пыли прямо перед ячейкой. Пулемёт захлебнулся на секунду.

Этой секунды хватило.

Тарасов рванул из промоины, волоча за собой одного из ходячих. Второй выбрался сам. Я сгрёб бинокль в карман, вылез из-за корней, пригнувшись, и пошёл им навстречу, стреляя в сторону ячеек — не целясь уже, а просто чтобы там пригнулись.

— Давай, давай, давай! — хрипел Зыков.

Тарасов добежал до первых деревьев, свалил бойца в мох, обернулся — и дёрнулся назад, туда, где на скате лежал Прохор.

Зыков навалился на него сзади и вдавил в землю.

— Нет! Поздно!

Я упал рядом.

— Отходим, — прохрипел я. — Вглубь.

Мы отступали перебежками. Жерди с носилками бросили в подлеске — с ними по чаще было не пройти, они цеплялись за всё подряд. Тяжёлых понесли на руках и на покрывале. Костя и молодой санитар оттащили обоих ещё в самом начале, без команды, как я и приказал.

Немцы в лес не пошли. Стреляли ещё какое-то время, беспорядочно, наугад. Значит, зацепили — Архип одного свалил наверняка, да и Зыков стрелял не в белый свет.

Мы углубились метров на триста и рухнули под развесистыми елями. Дальше десяти шагов уже ничего не было видно.

* * *

Тарасов сидел, привалившись к стволу, и смотрел назад. Лицо у него было мокрое от грязи и не только от грязи. Он молчал.

Зыков перезаряжал карабин. Руки у старшины подрагивали, а пальцы всё делали сами: оттянул затвор, вложил обойму, дослал патрон. Тело помнит, когда голова уже не хочет.

— Засада, — процедил он, не поднимая глаз. — Переодетые. Сволочи.

— Не только переодетые, — сказал я.

Он поднял глаза.

— Он назвал полк. Номер. Фамилию командира роты — сам, без подсказки. По бумажке такое за ночь не выучишь, Зыков. Это знать надо.

Старшина понял сразу. Он вообще соображал быстро — когда речь шла о плохом.

— Значит, с ними наш.

— Значит, с ними наш, — повторил я. — Пленный, которого раскололи. Или местный, который сам пошёл. Про деревню он, кстати, не ответил.