Книга Одиночка. Том 7, страница 54 – Дмитрий Лим

Я сидел неподвижно и слушал. Слушал и не чувствовал ничего. Ну, почти. На самом дне, в том месте, где жило тошнотворное чувство, что-то дёрнулось. Сильно. Так сильно, что я едва не содрогнулся.

Но я не содрогнулся. Потому что содрогаться означало бы показать слабость. А слабость в разговоре с Игнатием Сергеевичем была роскошью, которую я не мог себе позволить.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я.

— Потому что ты должен знать, — Игнатий посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видел раньше.

Не гнев, не ненависть, не презрение — боль. Глубокая, старая, застарелая боль человека, который хоронил слишком многих и научился жить с этим, но не научился принимать.

— Ты должен знать, кого ты убил. Не «пятерых системных». Не «охотников, которые убегали». А людей с именами, с историями, с семьями. Ты должен знать, потому что, если ты этого не знаешь, ты не человек. Ты — машина. И машины не имеют права жить среди людей.

— Я знаю, — сказал я. — Я знал с момента, когда убил их. Не имена, не истории, но я знал, что они люди. Люди с жизнями, с близкими, с будущим, которое я отнял. Я не делал вид, что убиваю «мобов» или «цели». Я знал, что убиваю людей. И я делал это всё равно.

— И ты можешь это объяснить?

— Нет.

— Тогда зачем ты это сказал? «Я знал, что убиваю людей». Зачем?

— Потому что вы просили не врать, — я посмотрел ему в глаза. — А правда в том, что я знал. И делал всё равно. Это не оправдание. Это факт. И факт страшнее любого оправдания.

Игнатий замолчал. Он сидел неподвижно, как каменная статуя, и смотрел на меня. Я не знал, что он думал. Не мог прочитать его лицо, оно было слишком спокойным, слишком контролируемым, слишком профессиональным. Но я чувствовал, что внутри него что-то происходит. Что-то большое, тяжёлое, сложное, что-то, что он не мог или не хотел показывать.

— Валлек, — произнёс Игнатий наконец.

Имя прозвучало иначе. Не как часть списка, как отдельное слово, которое имело вес, форму, текстуру. Как будто Игнатий произносил не имя, а целую историю.

— Валлек, — повторил он. — Ты убил его последним.

— Да.

— Он прикрывал меня.

— Да.

— Он знал, что умрёт.

— Да.

— И ты… — Игнатий сделал паузу, и я увидел, как его костяшки побелели от напряжения, с которым он сжимал пальцы, — ты опустил его на землю. Аккуратно. Бережно. Как спящего ребёнка.

— Да.

— Зачем?

«Не ври».

— Не знаю, — сказал я. — честно. Я не знаю. Это было… автоматически. Как будто моё тело действовало отдельно от головы. Голова говорила: «Убей». Тело говорило: «Убей — но уважай». Я не планировал это. Я не решал это. Это просто произошло.

Игнатий закрыл глаза. На этот раз — дольше. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Я считал, потому что не знал, что ещё делать. Сидел и считал секунды, пока старик за столом молчал с закрытыми глазами.

Когда он открыл их, боль не исчезла. Но она сменилась чем-то другим. Чем-то, что я не мог определить.

— Валлек служил мне двадцать три года, — сказал Игнатий тихо. — Двадцать три года он был моим щитом, моей тенью, моей правой рукой. Он не был просто телохранителем. Он был… — Игнатий замялся, подбирая слово, — он был частью меня. Как рука. Как нога. Как глаз. Без него я был неполным. И теперь я неполный. Навсегда.

— Я не могу это исправить, — сказал я.