Книга Одиночка. Том 4, страница 103 – Дмитрий Лим

— И? — выдавил он.

— И у вас, Савелий Андреевич, не одно, а три нейродегенеративных заболевания. Одновременно. Плюс начинающийся аутоиммунный энцефалит, который, судя по всему, и давал самую пёструю симптоматику. Вероятность такого сочетания стремится к статистической погрешности. Поздравляю, вы — медицинский уникум. Теперь прошу вернуться. Нам нужны пробы спинномозговой жидкости, электроэнцефалограммы в состоянии сна и бодрствования и, возможно, стереотаксическая биопсия мозга для окончательного подтверждения.

Лифт мягко остановился, двери открылись на подземный этаж. Запах бензина и резины ударил в ноздри. Савелий не двинулся с места.

— Биопсия… мозга? — переспросил он с плоской интонацией.

— Для науки это бесценно! — в голосе Ермакова впервые прорвался какой-то странный лихорадочный энтузиазм. — Мы уже связались с коллегами из Цюриха и Бостона. Ваш случай может переписать целый раздел неврологии!

«Для науки», — мысленно повторил Савелий. Он представлял, как какой-то бородатый швейцарец в белом халате тыкает иглой в его мозг, радостно приговаривая: «О, зигзаг! Видите, Карл? Ещё один зигзаг! Это же новая статья в The Lancet!»

Он молча сбросил вызов, сунул телефон в карман и сел в машину. Двигатель заурчал послушно и дорого. Но мысль ехать в клинику, чтобы из него, как из новогоднего гуся, начали вытаскивать одну потроховую болезнь за другой, не вызывала ничего, кроме тошнотворной усталости.

Взлом? Нет, слишком абсурдно. Дважды одна и та же «шутка» бы не прошла…

Значит, правда. Значит, он — ходячий медицинский курьёз. Коллекция редких диагнозов в одной оболочке.

И всё же он поехал. Не из-за страха, а из-за того же механического, въевшегося в кости желания контролировать. Если это конец, то нужно знать масштабы катастрофы до миллиметра. Чтобы потом… понимать, куда двигаться дальше.

Следующие шесть часов стали для Савелия Громова медленным погружением в инопланетный стерильно-белый ад медицинского конвейера.

Его перевозили из кабинета в кабинет на кресле-каталке, словно ценную, но крайне хрупкую и неприятную вазу. Каждый новый специалист, которого представлял Ермаков — «профессор Иванов, лучший электроэнцефалографист страны», «доктор Сидорова, виртуоз люмбальной пункции», — смотрел на него не как на пациента, а как на упавшую с неба гранату эпохи Возрождения: с благоговейным ужасом и жадным любопытством.

Процедура взятия спинномозговой жидкости оказалась не столь болезненной, сколь унизительной. Он лежал калачиком на боку, в то время как доктор Сидорова, хрупкая женщина с руками пианистки, деловито щупала его позвонки, приговаривая:

— Так, тут пошли остеофиты, Савелий Андреевич, спортом надо было поменьше… ага, вот и нужный промежуток.

Ощущение, когда длинная игла вошла куда-то в самую глубь, в самый стержень, было сюрреалистичным: не боль, а глубокое, холодное вторжение в неприкосновенное. Но настоящим цирком стало МРТ. Его закатили в трубу томографа, где он должен был лежать, не двигаясь.

— Просто думайте о чём-нибудь приятном, дышите ровно, — сказал техник.

Савелий попытался думать о предстоящем аукционе по продаже акций портового терминала, но мысли упорно возвращались к белковым бляшкам, тихо копошащимся в его извилинах. А потом из динамика вдруг раздался голос Ермакова: