Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 98 – Халлгримур Хельгасон

Обе девушки, сидевшие сейчас в пивной, жили именно на «Спиртовнике». И Гест не мог оторвать от них глаз. Какие атлетки-богини, какие красавицы! И какие они раскрепощенные, с этими рюмками! Подумать только: женщины – и пьют!

И венчал эту колоритную запойную жизнь тот факт, что самым веселым гостем в секретных кабаках был не кто иной, как главный представитель местной власти – сам пастор-градоначальник, – правда, в то лето он там по каким-то причинам перестал появляться. Острословы прозвали эту – лучшую в мире – форму правления «пьяная диктатура».

— Дайте место для Геста! – со смехом выкрикнул по-исландски кок Севрин, завидев друга. – Islendingen vår! Vår beste mann i verdas beste by! Kom no hit og sitt med oss. Hallo! Kelner! En til han også!^[59]

Норвежцы обожали его родной городок. Они часто говорили ему: «Eg elsker Seglo! Beste plass på jorda! For eit fiskareldorado!»^[60] Сначала он слегка удивлялся: как они могли утверждать такое о фьорде, который сам он презирал? Но постепенно эта их любовь пролила для него свет на достоинства городка – а вместе с тем он понял, что сам не сможет разделить их восторгов: они здесь – свободные люди в чужой стране, приезжают только в самый разгар лета, когда круглые сутки светло, и, самое главное, позволяют себе все, что им запрещено у себя дома. В сети косяками шла сельдь, а в объятья – девушки, сказочно красивые, истомившиеся по сказке, женщины, тысячу лет прождавшие на пристани и за одно лето получившие всю ту свободу, о которой мечтали на протяжении тридцати поколений.

Так было заведено у норвежцев: едва они вплывали в Сегюльфьорд во время сельдевой путины, женатые снимали свои кольца, а неженатые брались за расчески. Затем они с благочестивой миной пускались на поиски приключений: сперва напивались, потом дрались, потом любились. Попойка, потасовка, постель! А на следующий день они просыпались и получали благословение божье на доброй церковной службе. Такое блаженство было ведомо лишь тем морякам, что ходили в южные моря. Конечно же, они обожали свой Сеглоу.

Дамы, пляски, пьяная диктатура!

А сейчас они недовольно ворчали. Негодник сислюманн заловил два их судна в территориальных водах. С самого 1901 года граница была три мили, но датчане ленились ее как следует охранять. И лишь когда датским пограничным кораблям требовалось наведаться в Гренландию, они заглядывали и сюда, прищучивали i forbifarten^[61] какую-нибудь французскую шхуну или английский траулер. Но это только совсем напоследок; так называемой метрополии было еще менее интересно развивать здешний народ, чем эксплуатировать его. Хотя, впрочем, этим летом сислюманн Эйафьорда, Гвюдвард Гвюдвардсон взял-таки дело в свои руки, водворил множество кораблей в порт, конфисковал снасти и улов, а в двух случаях и само судно.

Может, на суше Гвюдвард и был мямлей, но на море он свирепствовал и к тому же бывал одержим праведным гневом: он был готов бросить все силы, лишь бы поскорее завершить эту селедочную эру в истории страны, разогнать норвежцев по домам и возвратить Сегюльфьорд под свое ведомство, как раньше, еще до того, как там воцарилось пьянство и свинство. И в этот вечер, как уверяли моряки-норвежцы, он находился в Сегюльфьорде. Они так и сыпали угрозами: