Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 280 – Халлгримур Хельгасон

Пса Папу тоже пришлось оставить, потому что Эвигер говорил, что кот Ибсен собак не любит.

Через две ночи в нормальном доме все угрызения совести как рукой сняло, как-никак здесь речь шла о спасении жизни – и о двух окороках в кладовке. И наш герой задумался о других. На третий день, после долгого разговора с Анной, Гест отправился туда, где жила его дочь, как следует укутавшись, а на голове у него была шапка-балаклава новейшего фасона, который придумала Маульфрид: закрывала все лицо, кроме глаз. Это снеголазное одеяние напоминало водолазный костюм – видимо, в Исландии все поселения какие-то подводные.

Воздух стонал от уколов морозного клинка, и по небу планировали то одна, то другая чайка, словно обрывки тряпок, которые ветер унес из разбитого оконца. Городок совершенно вымер, потому что к стуже добавился страх, что может прийти еще один медведь, и жители не выходили за порог. У Геста в кармане было старое ружьецо для забоя овец, которое Лауси откопал в своем хламе. Он брел по пояс в густой метели – непрерывном белом потоке, струившемся от прибрежного льда в городок, подобно доходящей по пояса ледниковой реке.

В Обрыганной хижине обстановка была даже хуже, чем в Эйриковом доме. Энгильрауд постарела на целый десяток лет, почти онемела от кашля, ходила скрючившись и колотила детей, чтоб они хоть так согрелись. Сванлёйг щеголял инеем в бороде. Он обил домик изнутри рваными парусами и всем, что под руку подвернулось. Все это было покрыто слоем инея, и внутри лачужки было бело, отчего она напоминала картинные галереи современности. Гесту, как ни странно, показалось, будто он попал в глотку к киту. В кухонной плите едва шевелился слабый полуживой огонек, у которого с трудом хватало сил растапливать ледяную корку на черно-чугунной поверхности. Гест обшарил взглядом углы и обнаружил Фуси Арестанта, который сидел в своей постели: шапконосный, освитеренный, синещекий, красноносый, мертвой хваткой вцепившийся в свою бутылку – во всей лачужке только она по-настоящему согревала. Позади него под одеялом лежала гора – женщина – и жалобно стонала. Гест заметил, что обледенение со стены заползало на матрас к Сигрид, а ее одеяло в ногах все заиндевело. «Эта зима – как плесень, – подумал он, – в постели прорастает, словно какие-то сорняки адские». Борьба с ней забирала все время, как работа на полной занятости. Кроме Магнуса Пустолодочного погребения ждало еще тринадцать покойников, четверо из них дети. Когда настанет оттепель, преподобному Ауртни придется трудиться в две смены.

Хельга, дочь Геста, дрожала на краю кровати в худой одежонке: под глазами черные круги, губы опалены морозом, – и не подала виду, что узнала своего отца, хотя он уже снял свою балаклаву. Мороз как будто отнял у нее индивидуальность. А ее братья, Грим и Греттир, оба прозябали под одним одеялом и, казалось, с прошлого года не шевелились. Младший весь побледнел от мороза. Гест присоседился рядом с дочерью и с серьезным лицом обратился ко взрослым. В глазах Сванлёйга он прочитал благодарность, но с примесью того самого знаменитого южномысского упрямства: мол, лучше умереть гордым, чем жить в долгу! Энгильрауд что-то промычала и откашляла от себя его предложения.

Гест пришел к ним, чтоб пригласить их пожить на чердаке Эйрикова дома или даже в углу Эвигеровой гостиной, там было более-менее тепловато. Во время разговора он ощутил, что от бутылковладельца в углу исходит жар ожидания: а меня он тоже пригласит? – но сдержался и не стал смотреть в его сторону. Но само наличие этой парочки – Сигрид и Фуси – привело к неожиданному итогу его визита. Гест о них раньше не подумал. Сванлёйг заявил прямо: он не бросит сестру и зятя. Это он сказал тихо, когда они с Гестом уже встали и подошли к двери, – чтоб Фуси не слышал. Тут гостеприимство и щедрость Геста подверглись испытанию. Пустить в свой дом такую теребень он не мог; он сразу вспомнил Стейнку с Эйнаром из Хуторской хижины, родителей жены. Но его ответ был нейтральным: