Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 229 – Халлгримур Хельгасон

На принудительных торгах, проводившихся в этом же месяце чуть ранее, сегюльфьордские селедочные магнаты поделили между собой имущество банкрота, то есть следующее: бревенчатый дом норвежской постройки, почти не горелый, причал в разобранном виде, части механизмов, бочки и уголь. А теперь все это добро было необходимо забрать. Гуннар Эвигер отрядил для этой цели принадлежащий братьям грузовой пароход – крупное судно под названием «Арго», и на его палубе разместились работники всех трех баз. От Эвигера кроме Геста ехало пятеро норвежцев. От Ветлесена десятеро: говорили, он отхватил себе немалые запасы угля. Эта группа сильно выделялась среди остальных: это были как на подбор грубые лохмобородые мужики, у которых от мышечной силы язык закоснел. От Аукиной базы ехало шесть исландцев, в том числе начальник засолочной площадки Торстейн, который как раз был родом с острова Хнисей.

Так наши «братья во Коппе» впервые повстречались, хотя ни один из них не ведал, что другой – тоже его «сын». Гест стоял у борта, радуясь возможности наконец увидеть другие горы вместо сегюльфьордских, а Торстейн встал рядом, положил руки на планшир, перегнулся через него, давая ветру в парусах поглотить дым своей трубки.

— Эвигер?

— Ага.

— Сколько вы уже переработали?

— Где-то тысяч восемнадцать.

— Ух ты! Ну и объемы!

— А вы?

— Мы-то? Мы просто засаливаем. Уже засолили тысяч шесть бочек или около того.

— Это ведь больше всех среди исландцев?

— Ага; у нас этим летом самые высокие показатели, на пару с Хедином, ну, и у Коппа тоже много, и у Торгильсена. А вот у Товарищества «Крона» дела похуже.

— Да, Копп – это сила, – ответил Гест.

— Ага.

— А кто у него всем управляет?

— У него? Никто; он все сам. Но свой магазин в Фагюрэйри он пока что скинул на Хьяльти. Я слыхал, что ему самому больше хочется пробыть на селедке целый год. Он селедочник натуральный.

— Да, он силен. А лет-то ему уже сколько? Шестьдесят с чем-то?

— Шестьдесят четыре. Но ему не мешало бы устроить к себе кого-нибудь, кто соображает в этих делах. Правда, говорят, ему хочется, чтоб его окружали одни простаки – ну, и женщины, конечно.

— Да, я к нему однажды пробовал наняться.

— Ты ведь его знакомый, правда?

Гест бросил взгляд на Торстейна. Черная трубка, седые волосы, желтоватая кожа, красные костяшки пальцев.

— Нет, но одно время я был его сыном.

Он сам не поверил своим ушам. Просто взял и брякнул ни с того ни с сего. И произнес это таким непринужденным тоном, словно рассказывал, что проработал у него один сезон. Но у него это вырвалось. Наверно, так на него действовал этот бригадир с трубкой.

— Так он тебе не отец?

— Не думаю.

И снова он удивил сам себя. Он так сказал, будто сама эта вероятность все же существует?

— А кто твой отец?

— Я сын Эйлива. Эйлив Гвюдмюндссон был фермер, жил в Перстовой хижине в Сегюльфьорде.

— Эйлив из Перстовой хижины?

— Да. Ты его знал?

— Нет. Но звучит красиво. «Эйлив» – это же «вечный». Так и представляешь себе указующий перст вечности…

Гест снова посмотрел на него. Торстейн устремил взгляд на гору, мимо которой они проплывали, – резкообрывистую челюсть фьорда, отвесно вздымающуюся из пучины, а на поднебесном краю этого обрыва виднелось несколько уцелевших сугробов, перекликающихся с тонкой оборкой прибоя, белевшей у подножия. Горная порода была серо-голубого оттенка, покрыта узором уступов и все еще сияла после сотни безночных суток подряд, хотя сейчас уже по вечерам начинало темнеть. Трубкокуритель время от времени выпускал белый дымок, тотчас относимый ветром на корму, подобно живописной пароходной трубе, выпускающей облако пара. Наконец Торстейн вынул трубку, посмотрел на нашего героя, ласково усмехнулся и произнес: