Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 228 – Халлгримур Хельгасон

На Косе Гесту многие завидовали, и во время попоек на него порой сыпался град насмешек. Сын купца Тони, Хемми Трюм, издавна задиравший лачужников с Косы, был самым изобретательным по части обидных прозвищ. Одно время он звал Геста «Свадьбокрушителем», потом «Гестом Одиннадцатым» (из-за Анны), причем последнее прозвище распространилось широко. Его обновленная версия звучала так: «Гест Одиннадцатый, норвежский принц». «Что делает Гест, если Эвигеру случится пукнуть?» – «Он собирает все в бутылку, закупоривает и посылает Стейнкиной дочке!» – «Ага, или другой, невесте своей!»

Завистливые речи порой сопровождались высказываниями насчет самой фабрики, которую многие считали делом обреченным: там же место обвальное и лавинное, там проку не будет! Но больше всего недовольства было по поводу Эйрикова дома: люди не могли понять, как эти бедняки из Прибрежного заполучили его в свою собственность. Но также они сопровождались и восхищением, и взглядами женщин. Ведь работу у Эвигеров получал далеко не каждый. По этой причине Гест робел рассказывать о своей новой должности, а ведь этим летом его повысили: назначили на ответственную работу – следить за резервуаром для рыбы, сгребать селедку, подгонять ее к черпалке или к конвейеру, собирать кровавую воду, стекшую с рыбной кучи, в специальное корыто – ведь в кровавой воде всегда плавает капелька жира, которую можно использовать. В норвежских документах Гест титуловался «дежурный при резервуаре», но это слово было слишком почтенным, чтоб тащить его на Косу, из него только понаделают новых прозвищ.

Он вспомнил, как однажды перевозил Оскара Эвигера на Косу впервые после полной электрификации фабрики. Когда они проплыли половину пути, среди грузовых судов и фарерских рыболовецких лодок, норвежский Наполеон повернулся на своей скамье, любуясь роскошным видом, и лицо у него было как у жениха, смотрящего на невесту в свадебном платье. Его красивое лицо прямо-таки бурлило гордостью и изумлением. Кроме этого раза, Гест больше не видел, чтоб братья кичились или хвалились своей чудесной фабрикой, и удивлялся их зрелости и сдержанности. Он был убежден, что ни одному из ныне здравствующих исландцев такое не под силу. Они бы даже при виде одного дыма из трубы уже так задрали нос, что крикнули бы во все горло: «Мама, смотри, как я!» – и прыгнули бы с утеса прямо в море.

Как и прежде, жители Сегюльфьорда, просыпаясь, не уставали дивиться этому горделивому зданию, представавшему их глазам под горой напротив их маленького городка, – и какие-то рассказы о нем наверняка разнеслись за пределы фьорда и даже за высокогорье, на юг. Зато вся пресса в стране, и в столице, и в Фагюрэйри, и писатели, и правительство точно сговорились встретить это диво молчанием. Вся страна держала себя так, будто самого большого здания в ней и на всех северных берегах – не существует, будто вся эта симфония паровых котлов, все эти раскаленные кирпичи машинных отделений, вся эта совершенно новая жизнь – не существует, а причиной было всего лишь то, что будущее посадило свой космический корабль в неблагородном углу страны, в Сегюльфьорде.

А значит, Гест работал на воображаемой фабрике, в несуществующем дворце, был гостем грезы.

Наш герой поднимался все выше. В середине августа, когда в жизни фьорда наступают самые роскошные дни, Эвигеры и владельцы двух других сельдезасолочных баз, Ветлесен и Ауки Пьетюрссон, организовали поездку за пределы фьорда, в Эйрарфьорд, на остров Хнисей. Селедочная жизнь там протекала не с таким размахом, как в Сегюльфьорде, однако там работали три засолочных предприятия, а четвертое еще весной разорилось, потому что его база сгорела дотла.