Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 224 – Халлгримур Хельгасон

— Добрый вечер, – поздоровался предприниматель.

— Здрасьте. Вы сейчас в городе?

Эйрик замедлил шаг.

— Да. Живу вон там, у моря.

— Где?

Эйрик остановился, но засуетился, словно ему не хотелось отвечать, а хотелось поскорее уйти.

— Ну, я… временно приткнулся у этих, которые в Прибрежном, тамошний хозяин мне кузен.

— В Прибрежном?

— Ага, вон там, у самого моря, прелестная земляночка! Вы же где-то по соседству жили?

— Вот именно. В самом Прибрежном.

Это слегка огорошило собеседника, но он не дал выбить себя из колеи.

— Правда? В самом Прибрежном? Я же туда один раз заглядывал. Вот ведь тетя Фортя какую штуку выкинула!

— Какая еще тетя Фортя?

— Ну, Фортуна. И хорошо вам живется в этом доме?

В словах Эйрика сквозило страдание.

— Да, просто отлично. Но надо посмотреть, как там будет зимой. Зимой в нем не холодно?

— Да вообще жара стоит! Этот камин так и пышет, как адская сковородка. Одна девчонка однажды о дверной косяк руку обожгла.

Тут спекулянт быстро сменил выражение лица и перестал стремиться куда-то прочь от своего бывшего дома. Холеные усы заплясали над губой, он перешел гладкую дорогу и приблизился к Гесту.

— Вот что: я хочу отдать вам на хранение вот это. В бадстове сырость проклятая, а иногда полы заливает.

Он поднялся на крыльцо, и не успел Гест глазом моргнуть, как Эйрик Х. Б. уже вошел в гостиную и повесил над ложем старухи картину, на которой едва успела высохнуть краска, – изображение танцев на причале кисти Криструн Йоунсдоттир: пляшущие пары, гармонист на перевернутой бочке, сугробы на вершинах гор в закатных лучах.

— Приберегите это для меня. Я это сегодня у ребят купил, живописцев этих из Торгильсенова дома. Я даже и не знал, что это она нарисовала, художница эта, я думал, это Торгильсенова мальчишки работа. Женщины сейчас стали на все горазды: и селедку солить, и торговлей управлять, как наша Диана.

Он снова шагнул к стене и поправил картину, но тут услышал с располагавшегося под нею ложа всхрап и отпрянул: он не заметил старую Грандвёр. От долгого лежания она сделалась почти невидимкой, постоянно дремала в углу, то мирно, то беспокойно, словно просто лицо на наволочке. Эйрик по старой привычке поморщился и скривился, но продолжил рассматривать картину, а его усы хлопали крыльями, словно он перекатывал во рту леденец. Гест углядел в его бакенбардах седину, а кожа на лице спекулянта была как будто на полразмера больше и под подбородком лежала складками, у глаз собиралась в морщины, а на лбу была исчерчена линиями. Разумеется, Эйрик был настоящим предпринимателем: его тело усыхало в такт его капиталам.

— Да, дружочек. У вас ее держать лучше, а заодно она и старуху порадует. Да-да. Я вот недавно прочитал в журнале, что в Кёбенхавне^[137] исследование провели, насколько хватает вложений в разные сферы, и выяснилось, что лучше всего вкладывать деньги в произведения искусства! Кто бы мог подумать! Только главное – чтоб это было настоящее искусство. А если картина – не искусство, а мазня какая-нибудь, то на ней можно деньги потерять. Правда, я не знаю, вот это вот талантливо или нет, но решил рискнуть! Все равно у меня ничего не осталось. Последнее отдал… Да, слушай-ка, дружочек… Берегите ее! Следите, чтоб ее камин проклятый не испортил! Гу натт!^[138]