Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 182 – Халлгримур Хельгасон

— А что вы хотите, чтоб я сделал? – сказал Хавстейн Гесту еще раньше этим летом. – Это не так уж легко. Напротив, это svert vanskeligt^[117]. Вы же сами видите: у нас в городе норвежцев тысячи три.

— Это случилось в марте. Тогда их было не более пятидесяти.

— Да-да-да. Так-то это, по сути, верно, но в случае Сельмы… нет, как ее звали-то? Ах, да, Сельмина, простите, да, в этом случае все выглядит по-другому.

— А кто сказал, что убийца – норвежец?

— А? По-вашему, это был местный? По-вашему, местные станут насильничать над нашими девушками?

Геста огорошило, что хреппоправитель посчитал это предположение дикостью, и окончательно потерял веру в «полицейское расследование дела». Однако он не стал высказывать вслух свои подозрения насчет Эйрика Блауфельда и Магнуса Пустолодочного.

А сейчас он сидел в одной лодке со своим бригадиром, Оле Нэссом, которого очень уважал, любил как родного и считал совершенно неподкупным. Вдруг он ему поможет? Оули Большой замечал все и лучше всех следил за передвижением кораблей и лодок, недаром его комната была расположена буквально при входе в гавань. Помнит ли он вечер пятницы в начале марта? Видел ли он тогда какие-нибудь подозрительные передвижения судов или людей? Слышал ли что-нибудь насчет гибели Каролины? Оули опешил, но рассказ об участи Сельмины выслушал с участием и согласился с подозрениями Геста: два похожих трупа указывают на одного и того же убийцу. Но он боялся, что помочь не сможет, память у него не настолько хорошая. Но потом он подсказал нашему герою обратиться к портовой книге, великой библии этого городка, где были записаны все передвижения судов по «Eldoradofjorden»^[118]. А хранилась эта книга у начальника порта – Хавстейна хреппоправителя.

Великан-норвежец сошел на берег, а Гест резко завел мотор и угрохотал через стремнину по ночному безветрию. Пристани опустели, городок затих, но на конце Эйрикова причала наш герой заметил человеческую фигуру, которая стояла, дыша окружающей красотой. При виде ее он машинально резко сменил курс и направился к Норвежскому причалу – а фигура при виде его развернулась и побрела по доскам настила к берегу.

Сусанна порой выходила на ночные прогулки, если не могла заснуть. Столовники в Мадамином доме имели обыкновение засиживаться допоздна, и эти посиделки, как правило, заканчивались хоровым пением, терзающим всеслышащие уши. А еще экономка Халльдоура до полуночи всегда была занята стряпней: ужинали здесь в несколько смен, потому что, когда шла селедка, распорядок работ на лове был ненормированным. Тoгда иные входили в дом, измазанные рыбьей слизью, проведя часов шестнадцать без еды. А кое-кто жил прямо в подвале, и когда всех выгоняли из столовой, уходил туда – а подвал Мадамина дома, как уже говорилось, кишел бедняками и был самой настоящей школой для грымз, – которую закончила покойная Сельмина и в которой один семестр прокантовалась Малла, – и там было вечно полно народу, который то приходил, то уходил, то возвращался и приводил братьев. Этот каменный цоколь дома таил внутри себя бесконечные попойки, драки и совокупления, эти три столпа, на которых зиждилась вся жизнь в Сёглоу.

А завтрак подавался, начиная с пяти часов утра, здесь тишины не бывало, разве что между тремя часами ночи и пятью утра. А во время бесселедочья стало даже хуже, выгнать мужиков домой было вообще невозможно, потому что им ничто не велело уходить на отдых или спать по ночам. Совладать с ними был способен лишь пустопляс Эйрик Х-Б. Лишь он один слушался Халльдоуру в тех редких случаях, когда она сердилась, и уводил певунов в ночь, маня их пустыми посулами насчет бочонка пива на складе или дивнолонной девицы на берегу, которые он якобы готов был им продать.