Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 178 – Халлгримур Хельгасон

Наконец они выбрались из кочкарника на овечью тропу и зашагали по ней мимо Лощины. Кристмюнд стоял у себя во дворе со своими работниками – двумя старыми батрачками, плюгавым мужичонкой и собакой. Порой бывает, что одна эпоха сталкивается с другой, буквально утыкается в нее носом – это называется «стыком времен».

Наконец они дотащились до Косы и переправили все телефонные принадлежности к зданию Фреймодовой станции. И сейчас этот студеный фьорд, этот городок на самом краю Европы, наконец угнался за большим миром, ухватил его за хвост – ему принесли весь мир с доставкой на дом.

Было уже далеко за полночь, когда кончик хвоста мира втянули в помещение – для испытания (а наладить все как следует окончательно собирались позже). К сожалению, норвежец Биркеланд не мог больше ждать, его пароход уже давал гудок, другие далекие фьорды ждали своего телеграфа-телефона, – однако он оставил Комоду подробные инструкции. Телефонист склонился над кончиком большого мира вместе со своим студентом, а над ними склонились те, кто стоял рядом; на улице, перед домом, образовалась густая толпа с густыми парами рома: никто не хотел пропустить первый телефонный разговор с большим миром, скрывавшимся за семью горами.

Гесту и Скафти удалось протиснуться внутрь, но они застряли среди давки в дверях: станция была невелика. Снаружи высоко в небесах парил июль, было светло, ясно и безветренно, а внутри воздух был настолько насыщен ожиданием, что кислорода в нем почти не оставалось. Однако никто и не подумал выйти из помещения станции, несмотря на то что терпеливый Комод очень долго все подключал. Он не привык работать в таком многолюдстве. И ему было тяжело, что на него таращится полгорода. С его лба то и дело скатывались капли пота и падали на его гномьи отвертки и эльфийские винты.

Гест увидел своего бригадира у Эвигера – Оле Нэсса, возвышающегося среди толпы в углу помещения, с его большим добрым лицом: рот – тире, глаза – две точки. Этот Оле всегда непроизвольно напоминал Гесту человека, только что вынырнувшего из воды, а из-за размеров еще – медведя какой-то неизвестной породы, морского медведя, который водится в море и вот эдак выставляет голову из воды, как тюлень. Бригадир, которого сегюльфьордцы прозвали Оули Большой, подмигнул Гесту обоими глазами и устало улыбнулся, и наш герой задумался о том, как произошел на свет такой человек: добрый и цельный норвежец, который почти не пил и совсем не дрался, и как его вообще прибило к этим берегам. Может, он принадлежал к числу каких-нибудь особенных людей, которые брали себя в руки и начинали новую жизнь в других краях?

Сам он понимал, что он так не смог бы. Плавание в Бретань было сущим кошмаром, и сейчас в его сознании молнией блеснула картина: большой Жак с французской шхуны в ту неделю, когда они стояли близ каменной деревни, его адская алая дубина и белая кровь, которую он выпускал по утрам и вечерам, зараза проклятая. Почему это видение вдруг подкралось к нему именно сейчас? Он же привязал ее на три веревки в самом дальнем стойле в хлеву своей души. Он попытался перебить это видение, вызвав другое, более приятное, и тогда перед его мысленным взором представала Анна-не-Анна, пока она была еще Анной: голая, смеющаяся, с чешуйками в волосах, под скатом крыши в Сёдалевом бараке – видение, от которого его каждый раз бросало в холод.