Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 158 – Халлгримур Хельгасон

— О-о, здравствуйте! А я слышал, что вы зимой у Эвигеров будете, на фабрике на том берегу. Какая радостная новость! Приятно видеть, что у молодежи так хорошо обстоят дела!

И, чтоб подчеркнуть свои слова, он легонько ткнул его своим кулачком в то место, где находится сердце, словно каждая жила и кость паренька были его собственностью.

Гест точно прирос к месту, провожая взглядом селедочного магната, бредущего по собственной площадке к лодке; полы его пальто разлетались в стороны в утренней тиши. Что он сказал, этот паршивец? Этот коротконосый щекастый коротышка Гесту ни словечка не молвил с девятнадцатого века – с тех пор, как наш герой был двенадцатилетним мальчишкой на иждивении у этого человека – его двенадцатилетним сыном. С тех пор этот фанфарон несколько раз давал мальчику понять, что знать его не хочет, будучи и пьяным, и трезвым. Что это значит? Что он наконец готов вновь признать свое отцовство? А может, его жена, Ундина, скончалась, и он наконец стал волен в своих словах?

Гест проводил взглядом купца Коппа, пока тот не скрылся под причалом, слегка удивляясь, как ловко этот толстяк слез с него: разумеется, на воде внизу его ждала шлюпка, и это сельделовное проворство не слишком сочеталось с длиннополым пальто и шляпой-котелком.

Зачем он сюда пришел? Зачем стоит здесь? Чего он хотел? Это подсознание подтолкнуло его к отцовским дверям? В надежде на вот такую обидную похвалу? Тут он увидел, что навстречу ему через Коппову площадку гонят стадо – как будто старое время с овечьей неловкостью вступает на танцпол современности. В стаде было более пятидесяти ягнят и при них две собаки. Его окружило блеяние – ведь он не отошел, а дал стаду обтечь себя с обеих сторон, он превратился в статую.

Черт возьми, как же ему плохо! Анна оказалась обманом. Анна оказалась Маргрьет. Неужели это правда?

За стадом тащились двое работников, а за ними плелся фермер – то был Кристмюнд из Лощины, престарелый беловласый фьордолюбец, который в начале нашей истории был самым крупным хозяином в этой местности, но сейчас сидел на своем хуторе, словно поздно охолощенный престарелый кот, и не имел ни малейшего влияния на ход вещей, неважно, был ли он за или против. Старость отняла у него власть, она одновременно не дала ему приспособиться к новым временам и удерживала его в оппозиции к ним. Но потом он за несколько лет сообразил, что норвежскую революцию не остановить – да только старость не дала ему самому принять в ней участие.

Постепенно на Лощинного фермера снизошло умиротворение, и сейчас он жил своим сельским хозяйством в мире и согласии с новой эпохой, но все же снаряжал одно судно на ловлю сельди, а второе – за акулой, подобно человеку, который ставит на две противоположные друг другу возможности, однако ставки его столь малы, что, по сути, нет разницы, выиграет он или проиграет. Он стал таким, каким никто раньше не мог и представить себе Кристмюнда: безвредным. Более того: он и сам с этим смирился. Беловласый старец ходил по лугу, как ребенок, и радовался уже одному тому, что его сердце бьется. Но минувшей весной карманные часы, унаследованные им от дедушки в год конфирмации, отказали. «Часы умерли, теперь у меня добавочное время», – было любимое присловье старца в те дни, для него все стало желанной прибавкой. Все – сплошная радость, каждый день – дар.