Онлайн книга «Тринадцатый шаг»
|
— Я понимаю, что ты его вообще не любишь, но ты все равно вышла за него замуж. – Смотритель хищников отпускает ее руку. Она садится на стул, взгляд у нее мрачный, наблюдает она, как он вытаскивает из кладовой с кормом для шакалов, волков, тигров и леопардов черный кусочек сушеного мяса и зверем вгрызается в шматок. По тому, как он жует, ты догадываешься, что зубы у него необычайно крепкие. По проступающим у него под скулами канатам связок ты заключаешь, что жевательные мышцы его прошли долгую закалку, они необыкновенно развиты. Звучит в ее пустых ушах его жестокий голос: — Ты вышла за него, потому что обрюхатилась! В те времена хлопотно было в больницу сходить, чтобы сделать аборт, надо было показывать свидетельство о браке, записку из рабочей ячейки принести, подпись мужа получить. Матка ее припоминает ощущения при первой беременности. Она грустно вздрагивает, словно ей между стенок сунули еще одну оплодотворенную яйцеклетку. Обезьяны с обезьяньей горки безумствуют в танце, скачет у тебя перед глазами та упавшая в лодку хищная обезьянья лапа, ты поднимаешь руки, прикрывая глаза, всхлип-всхплипываешь и прерывисто говоришь: — Не… Не хотела я… И несущий с собой запах дождя, придерживающий охапку чайных роз, с пропитанным насквозь алой кровью белым марлевым бинтом на носу и замызганными дождевой водой и глиной коленями учитель физики при средней школе № 8 мощным огнем пробивается в воскресенье в твою дверь, жалостливо встает у тебя перед кроватью. Ты видишь, что он весь дрожит, напоминая колеблющееся на весеннем ветру соцветие. Ты в то мгновение еще не осознала, что дрожал он по причине бурного ликования. С собой он принес аромат цветов пшеницы, а еще запах только что побродившего между стеблей пшеницы поросенка. Дядя… Ах, мой «дядя…» Дядя держал у себя дома старую свинку, у той родился выводок поросят, а у тех белые пушинки на коже были такими же гладкими, как шелк или атлас… Резавший свинок дядя лучше всех выращивал свинок… Бубня себе под нос, он обратился ко мне: — Тетушка говорит, что ты заболела, сказала, чтобы я навестил… Цветы… Он положил влажные чайные розы на край моей постели. С марлей на носу как же походит он на клоуна! Талия у него, ха – как у сушеной креветки! Торчком вставшие волосы – как у напускающего на себя отупелую грозность черного петуха! Он заплакал. Слезы полились на марлевые бинты. Слезы у него желтые. Уши совсем уродские – что пенка соевого молока! Как бы я хотела отщипнуть ему эти уши! — Да… Я никогда его не любила… – звонко всхлипывает косметолог. Я словно вижу прилипшую к ноженькам восковой красавицы желтую грязь, в те времена в городишке столько желтой грязи было. Она прошла через желтую грязь, завязла в ней, и я понимаю, что она почувствовала конец распутным летам, пошла на поиски зятя, наполовину для дочери, наполовину для самой себя. В тот день утреннее солнце, показавшись для проформы разок, потонуло в дождевой воде, серые тучи клубились на высоте двести метров, дождь шел большими и малыми перебоями. Восковая красавица приготовила пельмени из лучшей начинки в бульоне. И еще прикупила вина, нажарила овощей. В четыре часа дня она уже закрыла ворота, преодолела дверь… Она беспомощно смотрит на искусственную хризантему в горшке, раздевается, облачается в рабочую форму, открывает морозильную камеру, вдыхает хорошо знакомый трупный запах, снова прикрывает морозильную камеру. Сегодня нет трупов, которым нужно привести в порядок лицо. |