Книга Тринадцатый шаг, страница 138 – Мо Янь

А мы, кажется, обнаруживаем здесь техническую несостыковку. Ты же раньше утверждал вот что: после того как она зассала лицо замначальника управления Вана, уже при упоенном, растерянном возвращении в дом номер тринадцать по переулку Золотых рыбок столкнулась она перед дверными молоточками в форме титек с как раз поджидавшим хороших новостей замначальника журналистского бюро. А теперь ты заявляешь, что замначальника журналистского бюро делал фотографии в тополиной роще!

Она все еще осуждает псевдохризантему в горшке: Ты всегда стоишь и ловишь воздух, но ты мертвая, ты не можешь дышать как настоящая хризантема, даже если тебя разрезать, ты и капли влаги не прольешь. Рот ее осуждает хризантему, а сердце уносится к белому домику у зверинца… Я трогаю пожелтевшую атласную обложку фотоальбома, колеблюсь мгновение, резко открываю его. Только самый отъявленный проходимец делает такие фотографии… Я писаю ему на лицо. Третьего дня ты еще лежал на операционном столе, такой же молодой и могучий, как тогда, когда ты лежал на зеленом газоне. Вчера механизм наподобие катапульты под стальной плитой снарядом запустил тебя в ослепительный пожар печи… Вот же бес! Воришка! Шпион! Косметолог размахивает фотоальбомом и бьет смотрителя хищников по плешивому лбу… Она ловко один разок пинает горшок с пластиковыми цветами, и пластиковые цветы, снова перекатившись несколько раз, оказываются в углу, и снова встают ровнехонько, цветки, стебли, листья ничуть не пострадали. Она садится на пол и обхватывает ногу. Цветочный горшок больно зашиб ей пальцы ноги, настоящие свежие цветы шепчутся за стеной, а желтенькие цветочки кактуса смеются на подоконнике.

Мы будто слышим гомон на обезьяньей горке, чуем кровавый запах трупа северо-восточного тигра, ослепительный свет ясной луны той ночи озаряет наши глаза, зубы и ногти.

— Скажи-ка, а почему ты вышла замуж за Чжан Чицю, ты же его совсем не любила? – Смотритель хищников хватает косметолога за запястье, надавливает, и она чувствует резкую боль, пальцы разжимаются, старый фотоальбом падает на получившийся из жира вице-мэра Вана корм для лигров.

Она возмущенно плюется в него, бьет его ногами, свободной рукой впивается ему в лицо. Он же свободной рукой надавливает ей на локоть, и все ее тело тут же обмякает, сразу становясь покладистым.

Я будто вижу зеленый календарь, это ранний вечер субботы, и в той великолепней заре затухание цветка граната породило красный гранат и зеленый гранат. Ты не обращаешь внимания на того всевидящего замначальника журналистского бюро, распахиваешь дверь и проходишь в тихий дворик матери, который до настоящего дня выступал фоном твоих воспоминаний. Засыпая ей в рот приготовленную по специальной рецептуре еду с усыпляющим действием, как не поддаваться тоске о том гранатовом дереве, отражавшемся в служившем заводью пышно-зеленым речным крабикам глиняном чане? И еще о том, как в сезон цветения нагие мать и дочь романтично прогуливались по дворику. На стволах и ветвях цедрелы появлялись ростки цвета абрикоса, ласточки с кроваво-алыми перышками на зобе прилетали ко мне домой, на скате крыши вили они гнезда… А теперь вошь скоро высосет тебя всю до самого донышка, пока не останется одна поседевшая кожа от тебя, моя когда-то своевольная от природы матушка. Изничтожив вошь, ты снова добавляешь в еду порошок дикорастущего женьшеня с гор по тайному рецепту. Это объясняется тем, что воспоминание о дворике пробудило любовь между матерью и дочерью. Ты лежишь на кровати, уже смеркается. Мать делится с тобой богатым опытом: нельзя быть не в ладу с собственным телом! Ласточки чик-чирикают в гнездах, а я всхлип-всхлипываю в постели. Потом медленно надвигаются черные тучи, падает весенний дождь. Капли дождя стук-стукают по черепице на карнизе, одна черепица отзывается бах-бахом, тысячи черепиц отзываются бах-бахом, всю ночь карнизная черепица отзывается бах-бахом, и к рассвету все красиво, как на картине. Набегает на наш городишко ветерок с полей, в себе этот ветерок несет цветы софоры, несет побеги трав, несет кваканье лягушек, несет любовь, несет головастиков. В переулке Золотых рыбок словно появилась деревенская девушка-цветочница, слышен ее сладкий, но не приторный голос, расхваливает она продаваемые ею сезонные цветы. Городишко всю ночь внимал весеннему дождю, на глухих улочках только и было слышно, что о цветах абрикоса. Цветы абрикоса давно уже превратились в грязь, цветы персика гниют под деревьями, цветы груши катятся по ветру, а деревенская девка совсем не знает, куда ей податься на чужбине. На пятый месяц надо бы расхваливать уже цветы горького латука. Я будто вижу, как тем ранним утром восковая красавица, ковыляя на забинтованных ножках, примчалась в среднюю школу № 8, постучала в дверь к учителю физики Чжан Чицю. Он как раз брился у зеркала, и весь подбородок у него был в мыльной пене. Брился он выкованным сельским кузнецом серпом для головы. Такой нож, хотя и неловкий в использовании, ни с чем не сравним по остроте. И можно быть совершенно уверенными, что именно из-за прихода восковой красавицы учитель физики в смятении допустил ошибку – Нож для бритья проделал ему большую дырку на крыле носа, которая обернулась шрамом, ставшим заметным опознавательным знаком и положившим начало произошедшей через десятки лет операции по смене лица Фан Фугую.