Книга Чесночные баллады, страница 93 – Мо Янь

Полицейский-заика взялся за заборчик, перемахнул через него и заглянул в свинарник, откуда вылетело, едва не ужалив его в морду, несколько ос.

— Товарищи, не японских же чертей^[78] вы ловите, в конце концов. К чему мне вам врать? Услышал я, как стреляли, свинки запищали. Выбежал я посмотреть – и только увидел, как через южную стенку перемахнула черная тень, – пояснил наставник Чжу.

Полицейский заявил:

— Укрывательство преступника – преступление, чтобы тебе было понятно!

Наставник Чжу сказал:

— Все мне понятно.

Полицейский-заика спросил:

— Как… как тебя зовут?

— Чжу Саньтянь^[79].

— Ты… ты увидел, как черная тень перемахнула через южную стенку?

— Да.

— Чем ты занимаешься? – поинтересовался Полицейский-незаика.

— Я – учитель.

— В партии… партии состоишь?

— До освобождения как-то состоял в Гоминьдане.

— Гоминьдане? Даже сейчас Гоминьдан больше всем по вкусу, чем КПК, говорю… говорю тебе, если обманешь… обманешь нас, то мы с тобой поступим по всей строгости закона, в какой бы партии ты ни состоял!

— Понимаю.

Полицейские запрыгнули в свинарник, перелезли через южную стену и кинулись за «черной тенью». Гао Ма знал, что по ту сторону стены улочка вела в тупик с лапшичной, а по другую сторону улочки простиралась канава со смердящими до самых небес отстойными водами.

Наставник Чжу стащил с головы Гао Ма поломанный ковш и бросил:

— Беги! Тебе открыт путь на восток!

Гао Ма ухватился за края чана и вытащил себя из густого свиного корма. Его тело облепили листья батата, темно-красная жидкость текла вниз по рукам и ногам, по всему помещению распространился едкий запах тухлятины. И снова Гао Ма не удержался от того, чтобы в подражание движениям актеров из старой пекинской оперы упасть на колени в благодарность за спасение наставнику Чжу. Тот заявил:

— Хватит этого, беги скорее!

Гао Ма выбежал во двор. Против ожиданий на ветру вымокшее тело ощутило даже приятную прохладцу. Гао Ма ринулся через ворота дома наставника Чжу, пробежал по узенькому переулку на восток шагов пятьдесят и добрался до главной улицы, следовавшей с юга на север. На перекресте он немного заколебался, боясь, как бы на него с обеих сторон не налетели и не повалили на землю крепкие ноги в кожаных ботинках. Перекресток со стороны переулка обрамляла изгородь в половину человеческого роста. Гао Ма было отступил на шаг, но затем прыгнул вперед – улица вроде как была пустой, – метнулся через изгородь и упал на грядку кинзы. Кинза вымахала на две трети метра с лишним, блестела яркой зеленью, издавала приятный запах, который показался Гао Ма особенно прелестным. Времени радоваться этому не было, и он поднялся, протопал по грядке и точно на крыльях устремился на восток. Гао Ма увидел, как убеленный сединами отец Гао Пинчуаня на коленях сбрызгивал удобрениями капусту. С восточной стороны путь преграждала очередная изгородь, Гао Ма перемахнул через нее, только на этот раз ему проворства не хватило, позвякивавшие наручники ухватились за сноп гаоляновой соломы, и пришлось со всей силы дергать его на себя, пока тот не надломился. До Гао Ма донесся голос отца Гао Пинчуаня:

— Кто там?

И снова ведшая с юга на север улица. На южном конце ее в тени деревьев сидела группка женщин, которые будто что-то громко обсуждали между собой. С востока и запада неприступными горами и утесами стояли дома и стены. Гао Ма побежал на север и всего-то через несколько десятков секунд уже пересек сыпучую дамбу, нетвердой походкой спустился вниз и оказался в зарослях многоветвистого гребенщика. По наитию Гао Ма побежал на восток. Гребенщик некому было обрезать, так что он разросся пышно и беспорядочно, перемешавшись ветками и листьями, на которых паразитировали приплюснутые ядовитые гусеницы бледно-желтого цвета, получившие у местных звание «ворсистые болячки». Если гусеницы пронзали отравленными щетинками кожу промокшего человека, то та покрывалась зудящими красными опухолями – только когда Гао Ма скрылся от опасности, он обнаружил, что его тело облепили неисчислимые ворсистые болячки – он мчался, попирая устилавшие отмель якорцы, разумеется, не чувствуя, как те колют ему ноги.