Книга Чесночные баллады, страница 103 – Мо Янь

— Умный какой! – прервал его секретарь Хуан. – КПК, видимо, еще расти и расти до твоего ума.

— Секретарь Хуан, я не в этом смысле… Я хотел сказать…

— А ты ничего не говори! – Секретарь Хуан хлопнул по столу и встал. – Иди теперь выкапывай мать и неси ее на кремацию в уездный центр.

— Секретарь Хуан, прошу, пощади меня… – слезно взмолился Гао Ян, снова падая на колени. – Моя мать всю жизнь промучилась, приняла нелегкую смерть, не надо ей докучать теперь, когда она в земле упокоилась…

— Гао Ян, неправильные у тебя суждения! – оборвал секретарь Хуан. – До освобождения твоя мать жила тем, что присваивала чужую собственность, наслаждалась богатством и привилегиями, а после освобождения ее поставили на учет, устроили ей трудовое перевоспитание – и это такое же незыблемое правило, как и кремация после смерти. Меня и самого после смерти кремируют!

— Секретарь Хуан… Матушка говорила, что до освобождения отказывала себе даже в пельменях, поднималась спозаранку и ложилась запоздно, накопила деньжат и прикупила себе земли…

— Ты приговор сомнению подвергаешь?! – вознегодовал секретарь Хуан. – Ты хочешь сказать, что КПК ошиблась с земельной реформой?^[82]

Затылок Гао Яна сотрясло прикладом винтовки. В глазах закружились искры, он полетел вниз головой и попробовал на вкус выложенный серыми кирпичами пол.

Ополченцы ухватили Гао Яна за волосы и подняли на ноги. Заведующий общественным порядком схватил гладкую дощечку и стал ею слева направо хлестать Гао Яна по щекам. Гао Ян вслушивался в шлепки, с которыми планка отдавалась на его лице.

Секретарь Хуан распорядился:

— В западной комнате его закройте! Дай Цзыцзинь, сбегай на радиоузел, позови членов парткома, собирай бригадное собрание.

Гао Яна закрыли в пустой комнате на западной стороне штаба бригады. За ним присматривали, пристроившись на скамье и прижимая к груди винтовки, двое ополченцев. Под небесами гремели раскаты грома, а дождь ливмя лил, плотные капли стрелами долбили, непрерывно заходясь хаотичной барабанной дробью, листья фирмианы во дворе и красную черепицу на крыше.

Протарахтел громкоговоритель, а потом послышался голос Дай Цзыцзиня. И те имена, которые тот озвучивал, были все хорошо известны Гао Яну.

Один из ополченцев сказал:

— Гао Ян, парниша, сколько же ты бед на себя навлек!

Гао Ян отозвался:

— Родной, я же не на земле бригады мать похоронил!

— Да дело не в том, сжег ты мать или нет!

Гао Ян вытаращил глаза.

— А в чем же тогда?

— Так ты же сказал, что хочешь пересмотра обвинительного заключения?

— Но я же нигде не наврал! Всей деревне известно, что отец мой был страшным жмотом, он только и делал, что деньги копил и недвижимость прикупал, деньги копил и недвижимость прикупал. Матери приходилось уламывать его и за полкило редьки.

— Попусту ты со мной разглагольствуешь, – лениво заключил ополченец.

Вечером того же дня, несмотря на ливень, состоялось собрание членов коммуны. Обстоятельства совещания Гао Ян не запомнил, в памяти у него отпечатались только стук дождя и гул лозунгов, которые продолжались с позднего вечера до поздней ночи.

Утром следующего дня несколько ополченцев привязали Гао Яна к скамье, повесили ему на шею четыре кирпича, в свою очередь обвитые тонкой пеньковой веревкой. Гао Ян чувствовал, как веревка подточенным лезвием впивается ему в шею, будто готовясь напрочь отрубить голову. Днем заведующий общественным порядком стальной проволокой скрутил Гао Яну большие пальцы на руках и подвесил его на стальной поперечной балке. И на этот раз Гао Ян никакой особой боли не ощутил, лишь в момент, когда тело отрывалось от земли, его прошиб сильный пот.