Книга Рождественские тайны книжного магазинчика, страница 97 – Коллектив авторов, Отто Пензлер

— Иногда что-то вдруг накатывает на тебя… – негромко проговорил он. – Приходит и полностью завладевает тобой.

Она ощутила исходящую от него волну жара, яростную и неистовую, словно из пылающей печи.

— Завладевает тобой, – повторил Гарри почти про себя. – И тебя больше нет.

Выдернув правую руку из кармана пальто, он изобразил ею пистолет, выставив указательный палец.

— И тогда я тоже стал орать на него, а он продолжал все отрицать, и обстановка все накалялась, и я начал орать еще громче, потому что мы потеряли всех этих парней, так что…

Вытянутый вперед указательный палец вдруг словно опустился на спусковой крючок, и рука Гарри резко дернулась.

— Так что… Я… – Он примолк, на секунду задумался, а затем добавил: – Остальные ребята говорили, что такое может случиться с кем угодно. Война и все такое. Но это было убийство. Нельзя этого отрицать. Это было убийство, чистейшей воды убийство.

Гарри опять глубоко засунул руку в карман своего пальто, понизил голос и теперь едва выдавливал из себя слова:

— Ты думаешь, что ты – это одно, а потом вдруг оказываешься чем-то совсем другим.

Он медленно закрыл глаза, затем опять открыл их.

— Как бы там ни было, когда я вернулся в лагерь, сержант подбросил мне эту книжку и сказал, что она поможет мне отвлечься. – На губах у него играла едва заметная печальная улыбка, глаза блестели. – У всех нас есть то, о чем мы хотели бы забыть, согласны?

И вновь Вероника вдруг оказалась рядом со своим отцом – сидела в кресле возле кровати, холодно смотрела на него, слушала, как он прерывисто дышит, пока внезапно его глаза не открылись, и он с трудом произнес ее имя.

— Так согласны? – повторил Гарри.

Она увидела, как встает и подходит к кровати отца – глаза у него едва приоткрыты, губы судорожно дергаются, повторяя ее имя: «Вероника, Вероника…» Впервые увидев в этих глазах отчаянную мольбу, она подумала, что он, наверное, просит у нее прощения за все те трудности, на которые обрек ее из-за безрассудного потакания своим прихотям. Вероника хотела ответить ему, успокоить его, сказать, что любит его и за все прощает. Но вдруг вспомнила о пущенном на ветер состоянии, о серых комнатах вечерней школы, о долгих днях, проведенных в засаленной забегаловке, о захудалой бруклинской квартирке, и все ее тело пронзил всепоглощающий гнев, жаркий и ослепляющий, словно мощный электрический разряд.

— То, что мы когда-то сделали…

Теперь она угрюмо смотрела на старика, холодно наблюдая, как глаза у него закрываются и как безвольно приоткрывается рот, испустивший последний вздох, а ее рука все поднималась и поднималась, словно вздымаемая в воздух некоей злобной силой, взбешенной, обезумевшей от ярости, – поднималась и поднималась, пока наконец на миг не замерла, а затем столь же остервенело метнулась вниз, и в этот момент, ощутив отголоски того ужасного момента, Вероника поняла, что ударила своего мертвого отца по лицу.

— …уже никогда не вернуть назад, понимаете?

Вероника судорожно вздохнула и едва не передернулась от этой припомнившейся вдруг ярости, от кипящего в груди гнева при мысли об утраченных амбициях, безумном безразличии отца, о той разрушенной жизни, которая была и его жизнью и которую она в какой-то степени унаследовала, – все это гулким эхом, горячими волнами накатывало на нее и сквозь нее.