Книга Рядом с солью, страница 217 – Кэтрин Ваз

Она удивила его, сказав, что мама оказалась тихоней. А Уорд был прекрасным поваром и любил дурачиться. Он бросил эксперименты с растениями и, казалось, был доволен преподаванием в старшей школе, хотя его состояние сильно истощилось.

— Я понимаю, почему ты так и не смог приехать к нам, – сказала она. – Мать сказала мне: это потому, что прощания становятся все тяжелее.

— Она всегда права во всем. – Кэтрин под ними напевала, не боясь висеть так высоко над землей. Он спросил: – Какие истории ты пишешь, дорогая? Для «Трибьюн».

Часто они были об архитектуре Чикаго, но еще она составляла новостные сводки и писала выдуманные истории для журналов. Она хотела написать роман.

— Твоя мать, – сказал он, когда колесо обозрения ожило, скрежеща шестеренками. – Ты уверена, что она хочет меня видеть? В Нью-Йорке.

Он проведет время с сегодняшнего дня и до первого ноября в путешествиях, впитывая красоту и изучая незнакомцев этой огромной страны, оставит Мэри выздоравливать, оставит ее спокойно решать, не хочет ли она жить в Чикаго. Будет ждать встречи с ней в замке в городе, который он указал как свое место рождения в документах о призыве, когда отправлялся на войну.

Марселла поправила свою современную шляпу.

— Она так же нервничает, как и ты, папа. Почему бы нам не узнать, что произойдет? Она согласилась встретиться с тобой.

Она держала руку кровного отца в своей, железное колесо скрипнуло, и вскоре их снова вернули на землю.

Твои руки обнимают меня, мои обнимают тебя. Мое сердце считает твои ребра, музыкальный нотный стан из костей; твои мышцы как жгуты. Я так дрожу, что мир вокруг шипит, взрывается точками. Город пуантилистов. Машины, здания, фонари, искусственные звезды. Люди спешат. Снег выпадает, необычно рано в этом году, словно чудесным образом призванный, чтобы вернуть нас на диске к началу: дети, брошенные на белое одеяло Иллинойса. Я говорю: «Мое зрение меня подводит», а ты шепчешь: «Хорошо, тебе не придется смотреть на меня», – и мы смеемся, как будто это лучшая шутка. Никогда не отпускай меня. Моя любовь. Мы старые. Алмазные ленты, называемые реками, бегут по обе стороны нашего города. Мое лицо уткнулось в твою щеку… прижавшись так сильно, что я не могу сказать, где кончаюсь я, а где начинаешься ты. С тех пор как моя внучка Кэтрин – и твоя тоже – приказала мне не уклоняться от встречи с тобой здесь, в замке Бельведер в Центральном парке, я репетировала, как скажу: «Привет, Маленькая Птичка», – потому что это было бы умное приветствие, но я слишком люблю тебя, чтобы быть умной. В любом случае я не смогла бы этого сделать, когда увидела тебя в профиль. Затем ты повернулся, наши лица вспыхнули светом от вида друг друга, мы вместе заплакали… Я не могу произнести ни слова, но твоя плоть говорит: «Мэри». Возможно, ты сказал: «Мэри, остаток моей души». Да. Теперь, мой дорогой, мы отдохнем. Ты тоже – остаток меня. Я – это ты. Молочно-серый воздух притворяется, что он из прерии, мчится в наш алебастровый город. Погребенные пятнышки тюльпанов драгоценных оттенков, красные, желтые, зимуют в луковицах в своих могилах.

Поцелуй меня. Этот замок из сказок, в котором мы находимся, с каменными стенами и башнями. Летит ястреб.

Мы с тобой отходим друг от друга. Я в черном пальто с кремовым шерстяным воротником и в зеленой велюровой шляпе с красными бархатными розами. В этом парке дети, семьи. Мы слышим крики. Делят хлеб. Брошен мяч. Собака скачет. Мой дух скачет. Ты ловишь его. Сохраняешь его. Снег сыплется на мою шляпу и ее поля, как снежная вуаль. Я ношу на себе погоду. Сахарная пудра сыплется на мое пальто, пока оно не покрывается ледяными блестками. Люди из Метеорологической службы шумят внутри павильона Бельведер, используя научные достижения, чтобы обуздать и записать для истории этого дня скорость ветра и температуру. Кусочки гнезд смягчают гранит – жилища птиц, чьи крылья тоже умеют измерять воздух. На крыше из цветного сланца крутятся лопасти, установлены окна – это делает замок похожим на дом. Ты заявляешь: «У меня для тебя сюрприз», – но что еще мне нужно, если это мгновение укачивает меня в своих объятиях, в твоих объятиях, оно вечно. Девочка проносится мимо на санках такого оттенка оранжевого, каким я могу вообразить мандарин, и раздаются визги: маленькие люди часто так делают – так чудесно, когда визг исходит от чистой радости.