Онлайн книга «Рядом с солью»
|
Праздничный стол в доме был собран с помощью Нелл: хлеб, сыры и виноград. Эдди испекла пирог с ананасом. Мэри не удалось запомнить почти ни одного разговора, не считая замечания Перпетуи: «Напиши миссис Джеймисон. Мне не терпится узнать, какой подарок она пришлет на свадьбу». Ее Генри уже отправился на войну. Мэри подарила мужу стеклянную звезду на их будущее первое Рождество вместе: он купил ей отрезы жаккарда. Мэри обняла Перпетую со страстью, близкой к тому, как ощущалось объятие Джона: с жаром, который, как она подозревала, ей не удастся проявить к мужу. Но что ей оставалось, если Эдвард заслуживал узнать ее решение, а Джон не только оставил ее здесь, но и собирался отправиться на поле битвы, как будто чтобы забыть ее еще больше? В первую брачную ночь, когда она вылезла из тесных туфель, Уорд снял с нее вуаль и орхидею, слегка приобнял ее за плечи, поцеловал ее, и она поцеловала его в ответ. Он сказал: «Я счастлив быть твоим мужем, Мэри», – и она тоже выразила свое счастье. Свет погас, они разделись и рассмеялись от беспокойства. В постели Эдвард Алоизиус Мур потянулся к ее руке, и она сжала ее так, словно они парили в воздухе, а не лежали на твердом матрасе, который он позже заменил на мягкий пуховый по ее просьбе. Про себя она прочитала детскую молитву, которой Люси научила ее в Иллинойском доме, когда Мэри попала в колодец: «Сейчас я отправляюсь спать. И если не проснусь, Боже, благослови всех, кого я знаю». К ее удивлению – он, должно быть, посоветовался с Перпетуей – Эдвард пожелал ей розовых португальских снов, сказав это по-английски, и она была невыразимо тронута. Она поцеловала его, и его пыл ее поразил. Ее открытый рот ощутил его язык. Он взобрался на нее, крепко опираясь на руки, чтобы не придавить ее своим весом. Ей пришлось отогнать образ Джона, потому что ей не хотелось, чтобы даже мысленный его проблеск наблюдал за ней. То, как он отверг ее, было слишком болезненно и несправедливо по отношению к ее супругу. Возникла боль, острая боль: она вздрогнула. Когда Эдвард снова лег рядом с ней и сказал: «Чудесно, Мэри», – она улыбнулась, но позволила себе возмутительно непристойную мысль, что Джон знал бы – хотя, говорят, немногие мужчины обладают такими знаниями, – как доставить ей удовольствие, и доставлять его снова и снова. Но хватит: что сделано, то сделано. Она спала урывками, уложив голову на поднимающейся и опускающейся груди, такой худой, что ее почти убивало, какой хрупкой она казалась – совсем как барабан. Плач матери СЕРАФИНА, ТВОЕ ВРЕМЯ ОТПРАВЛЯТЬСЯ КО МНЕ ЕЩЕ НЕ ПРИШЛО. Мои мальчики держат винтовки, чтобы убивать Твоих детей. Я обуза для дочери. Позволь мне вернуться к Тебе. * * * ДОБРАЯ И ВЕРНАЯ СЛУГА МОЯ, У МЕНЯ ЕСТЬ ВЕСТЬ, КОТОРУЮ ТЫ ОТКАЗЫВАЕШЬСЯ ВЫСЛУШАТЬ. Это неправда! Где твой голос? На моем Камне Ты не построил свою церковь. Тебя не было из-за того, что я вовремя не приветствовала Мэри, недостаточно скоро простила ту веру, которую меня учили считать помпезной? * * * СЕРАФИНА! СЛУШАЙ! (неразборчиво) Что случилось с Руи в Тринидаде? Тем днем на рыночной площади среди аромата фиников, когда ему, подростку, какой-то незнакомец прошептал что-то на ухо. Вот когда Руи изменился. Скажи мне, что сказал тот человек. * * * |