Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 7 – Жорж Дюби

Из этих сообщений мы узнаем совсем немного. Больше по этому поводу, к счастью, пишет 15 лет спустя один из епископов Северной Франции, Иво Шартрский. Желая расстроить планирующийся брак между родственниками короля Франции, он передал архиепископу Сансскому родословную, доказывающую их связь^[15]. Иво говорит, дескать, эта родословная хорошо известна, что в 1095 году самолично дважды слышал, как ее зачитывали при дворе папы Урбана: первый раз это делал один овернский монах, а второй – посланцы графа Анжуйского. Родословная эта, таким образом, в первую очередь касалась короля Филиппа. По словам Иво, его обвинили в том, что он «взял себе жену графа Анжуйского, приходившуюся ему свойственницей, и незаконно ее удерживал… Ввиду этого обвинения и ввиду доказанного акта инцеста король был отлучен на Клермонском соборе». Таковы воспоминания о событиях 15-летней давности, что сохранил человек не только образованный и твердой памяти, но и непосредственный участник всей этой истории. Скандал, соответственно, был не в том, что король при живой супруге сожительствовал с другой женщиной – он не был двоеженцем; скандал был не в том, что он взял себе законную жену другого – он не был изменщиком; скандал был в том, что он вступил в брак с родственницей, пусть даже и не кровной. Бертрада была замужем за родственником короля, причем весьма отдаленным: прадед графа Анжуйского приходился королю прапрадедом. За это-то Капетинг и был отлучен и предан анафеме. Поскольку же король упорствовал, продолжая «связь с упомянутой женщиной, он был отлучен [повторно] на соборе в Пуатье [в 1099 г.] кардиналами Жаном и Бенуа». Филиппа I волновал вопрос спасения души. Как и все, он боялся впасть в грех. Тем не менее король стоял на своем: мораль, которой руководствовался он, отличалась от той, что пытались насадить реформаторы. Его представление о браке было иным. Он не считал себя неправым.

В 20 лет Филипп женился на Берте Голландской. Инициатором брака был кровный родственник короля, граф Фландрии Роберт: Берта была дочерью его супруги от первого мужа. Этот брак знаменовал собой примирение Филиппа и его вассала. Спустя девять лет Берта так и не смогла принести королю ребенка. Берта молилась. Наконец она родила мальчика, названного Людовиком, – будущего Людовика VI. Небеса, видимо, прислушались к просьбам Арнольда, монаха-затворника из аббатства Святого Медарда в Суассоне, слывшего святым: желающие получить его совет о делах семейных стекались к нему отовсюду. Он опасался, что король откажется от Берты, если она не принесет ему наследника, и, будучи фламандцем, решил за нее вступиться. Несмотря на это, Филипп развелся с Бертой, хоть и позже – в 1092 г., пробыв с ней в браке 20 лет. Король поместил ее – иными словами, заточил – в Монтрёй-сюр-Мер. Этот замок входил в ее приданое (как говорили тогда), то есть был частью имущества, которое жених передавал невесте при обручении; с одной стороны, изгнанная жена сохранила его в своем наследстве, а с другой стороны, он стал ее тюрьмой. Король между тем сразу же женится на Бертраде из рода сеньоров де Монфор. Она была замужем за графом Анжуйским.

Соблазнил ли Филипп эту женщину? Или это она его соблазнила? Взял ли он ее силой? Укрыл у себя? Или он, что наиболее вероятно, договорился с ее мужем? В какой степени его поступок был мотивирован тем, что мы зовем любовью? Я сразу же должен сказать – и подчеркнуть, – что мы об этом не знаем ровным счетом ничего и никто этого никогда не узнает. Мы почти ничего не можем сказать о людях, которые жили в этих краях 1000 лет назад: об образах, всплывавших в их сознании, о том, как они разговаривали, как одевались, как относились к своим телам. Мы не знаем даже их лиц. Какие черты Бертрады привлекли Филиппа? Что разожгло его страсть? Мы можем предположить, что разожгло страсть Карла VI или его дяди герцога Беррийского в конце XIV в., но из XI в., времени, о котором я пишу, до нас дошли только живопись и скульптура, а в них не представлена ни одна женщина, за исключением Богоматери, фигуры священной, выступающей скорее как образ или теологический аргумент. Хотя, конечно, еще есть куклы – с неестественными пропорциями, размалеванные и взъерошенные: проповедники показывали на них влияние греха, оживляя тем самым свои проповеди. Занимаясь вопросами брака, я вынужден ограничиваться лишь тем, что доступно взору: социальными и институциональными фактами, событиями. Движения души и чувств мне недоступны.