Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 48 – Жорж Дюби

Мы узнаем также, что он рассчитывает получить одобрение церковных властей на этот новый брак (в рассматриваемый период это желание типично для высших слоев общества) и, желая убедить епископа, использует весомый аргумент: у него нет жены, он сгорает и неизбежно согрешит. Мы узнаем, наконец, что благоразумие Фульберта Шартрского, доброго епископа и блестящего знатока права, подсказывает ему лишь один способ разрешить эту ситуацию: сделать изгнанную жену монахиней. Это лучше, чем если бы ее убили. И это одна из основных функций женских монастырей: укрывать жен, попавших в трудное положение. Можно ли утверждать, что существует связь между, с одной стороны, возросшим в течение XI в. количеством женских монастырей в Северной Франции и, с другой, эволюцией матримониальных практик, усилением запретов, не позволявших более знати разводиться просто так?

Второй мой пример более показателен: речь пойдет о сыне Фулька Нерры, графе Анжу Жоффруа Мартелле (ум. 1060 г.). Один из документов из картулярия аббатства Ронсрэ рассказывает о нем не хуже, чем могла бы рассказать хроника^[84]. Эта хартия, как и многие другие хранящиеся в церковных архивах акты того времени, составлена по поводу спора о дарении, от прав на которое даритель и уполномоченные им лица отказываться не желали. Сторона монастыря утверждала, что получила в качестве дарения виноградник неподалеку от Сомюра, – Жоффруа же забрал его и передарил «своим женам или скорее сожительницам» (это слово явно используется как оскорбление). В документе приводится список этих жен: «В первую очередь Агнессе, затем Греси, потом Адели, дочери графа Эда, затем снова Греси и, наконец, Аделаиде Немке». Primo… deinde… postea… postremo – удивительно! Перед нами замечательный пример многоженца, раз за разом находящего себе новую супругу. Узнаем же мы об этом совершенно случайно, лишь потому, что виноградник он использовал в качестве брачного вклада. Подобно замку Монтрёй, который Гуго Капет передал супруге своего сына, эта земля не была наследственной, она была захвачена вместе с Сомюрским замком Фульком Неррой в 1026 г. Фульк оставил ее в наследство своей последней законной жене. Став вдовой, та отправилась в Иерусалим, надеясь умереть подле Гроба Господня, но перед этим завещала землю своей дочери Эрменгарде, которая к тому времени тоже овдовела и, видимо, решила отдать землю монахам, дабы те позаботились о душе ее мужа. История с виноградником и графом Жоффруа показывает нам практику, как считается, распространенную в индоевропейских обществах^[85]: практику выделять из наследственного имущества небольшую часть, приобретенную в браке, и наделять ей женщин, так чтобы они передавали ее по своей линии – от матери к дочери, от тетки к племяннице. Случилось, однако, так, что родичи Эрменгарды выдали ее за сына короля Роберта Благочестивого, Роберта, герцога Бургундского. Известный своей строгостью монах Иоанн Феканский назвал этот брак – для Эрменгарды уже второй – незаконным: герцог, «прогнав законную супругу, предался связи бесчестной и запятнанной родственной близостью»^[86]. Герцог действительно приходился своей супруге родственником в четвертой степени. Хотя браку это и не помешало, Жоффруа воспользовался этим предлогом, чтобы прибрать к рукам наследство покойной матери. Этой землей он затем наделял своих жен, каждую по очереди; последняя из них – Аделаида – владела ей два года после смерти мужа, но затем земля перешла новому графу Анжу. Здесь просматривается еще одна сторона этой практики: власть женщины над sponsalicium – наследством, полученным от супруга, – была слабой и лишь в редких случаях продолжительной: будучи вдовой, продолжить род она уже не могла, а будучи изгнанной, не могла в полной мере осуществлять свои права. Сила была на стороне глав рода, мужчин, которым претила мысль оставлять в чужих руках имущество, принадлежавшее некогда их предкам по мужской линии.