Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 122 – Жорж Дюби

Итак, брак камерария с дочерью графа был благословлен, и, несмотря на вассальное происхождение, он взял в свои руки власть над женой и сеньорией. Прошло 10 лет, но ему так и не удалось зачать с супругой ребенка. Он тяжко заболел, и одним утром его обнаружили бездыханным в своей кровати. Тут же пошли слухи: это жена его убила, у нее наверняка есть любовник. Как и положено, обвинения выдвинула родня покойного, а именно старший в роду, второй по статусу человек в доме, сенешаль. Он поднял шум, начал жаловаться, подобно ревнивым злословцам куртуазных романов. Нетрудно понять волнение родни мужа: дом, в который они вошли вместе с супругом, принадлежал не их предкам, а жене. Овдовев, та наверняка захочет выйти замуж еще раз, а новый хозяин привезет с собой своих домашних, так что им придется оттуда убраться. Этому нужно было помешать, а значит, следовало сделать так, чтобы вдова больше не могла выйти замуж. Одного обвинения в неверности – деле личном, домашнем – могло быть недостаточно; для большей надежности к нему лучше было добавить обвинение в убийстве, что было уже покушением на общественный порядок. Такое дело можно было вынести на рассмотрение королевского суда – на его собрании обвиняемая заявила о готовности принести очистительную клятву. Призыва в свидетели Бога хватило бы, если бы речь шла только о неверности, но было еще и обвинение в убийстве, а законным испытанием в таких случаях был судебный поединок. Обвинитель был готов сражаться лично. Все в округе знали, что он хороший и сильный боец. Кто же мог выйти против него? Вдова обратилась за помощью к своим родичам. Никто, однако, не отваживался выйти за нее на поединок: даже родичи полагали, что подозрения в ее виновности могут быть небеспочвенными. Вдову оставили все: всё говорило о том, что она виновна. Суд и вынес бы такой приговор, если бы не Ингельгарий. Ему было 16 лет, и он только начал постигать воинское дело. Хоть он и не принадлежал к линьяжу вдовы, все же был ее крестником: их связывали духовные узы, а это даже важнее, чем кровные. Юноша жил в доме графа, прислуживал ему днем и ночью и поэтому знал, что тот страдал от болезни. Он не сомневался, что граф умер своей смертью, он не сомневался, выйдя на поединок, и одержал в нем верх. Давид победил Голиафа. Вдова была оправдана, но несмотря на это предпочла удалиться в монастырь и окончить свои дни там. Как же следовало поступить с наследством? Кто вступит во владение фьефом – родичи, которые побоялись за нее драться, или юный герой, «что был ей близок не по плоти, но по духу»? Разумеется, король решил лишить наследства родичей вдовы, что повели себя недолжным образом. Он провозгласил Ингельгария «сыном этой матери»: вот так просто, одним своим решением сюзерен мог преобразовать «природу» – Генриху Плантагенету наверняка понравилась эта мысль. В этом случае, впрочем, сюзерен лишь выступил в роли проводника божественной воли и утвердил господство духа над плотью. Ингельгарий – подросток, холостяк – приобрел фьеф не мощью своих чресел, совокупившись с наследницей, а силой сердца и, с божьей помощью, своей неловкой рукой.

Древний основатель дома Анжу был предуготовлен к этой роли; уже в юности, защищая права вдов, он вел себя, как подобает королю. Этот пример, несомненно, вдохновлял всех молодых представителей его рода, но в то же время он доставлял удовольствие и его нынешнему главе, нисколько не сомневающемуся в своей власти и с ностальгией вспоминающему собственную юность.