Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 100 – Жорж Дюби

Другие хроники того времени подтверждают почти все, о чем пишет Иоанн Солсберийский^[232]. Ламберт из Ваттрело, который, возможно, был первым, кто написал о королевском разводе, тоже обвиняет Людовика в «незрелом» поведении^[233]. Вильгельм Тирский, размышляя над причинами неудачи Третьего крестового похода, считает, что дело было в греховности его предводителей^[234]. В худший из грехов – вожделение – впал Раймунд Антиохийский, возжелав похитить супругу короля «при помощи насилия и тайных искусств». Сделать это было нетрудно, ведь Алиенора была «из тех безрассудных женщин», что любят позабавиться. Она легкомысленно «пренебрегла законами брака, поправ этим самым королевское достоинство», – она «оказалась неверной супружескому ложу». Осторожно подбирая слова, Вильгельм записывает то, что было на уме у всех в Тире и Антиохии: дело было банальным и заключалось в женской неверности. Английские хронисты конца XII в. более строги в своих суждениях. Все они, независимо от их отношения к Генриху II, обвиняют Алиенору. Уильям Ньюбургский видит причину провала похода в том, что король Людовик поддался страсти^[235]. Приведя с собой в Святую землю жену, Людовик подал плохой пример: в христианских армиях не должно быть женщин, армии должны быть чистыми, а рыцари – воздержанными, только так они могли победить в сражениях. Алиенора стала новой Евой, коварной искусительницей, и в конечном счете вина за поражение лежит на ней. Как и Гервасий Кентерберийский^[236], Уильям считает, что королева была неверна супругу. Алиенора, по его словам, была недовольна поведением короля и жаловалась, что вышла замуж за монаха; она мечтала о новом браке, «более подходящем ее нравам». Развода она добилась с помощью ложной клятвы. Герард Камбрейский называет ее Мелюзиной^[237], коварной феей, осквернившей род королей Англии^[238]. Генрих Плантагенет, напротив, удостаивается похвалы: в отличие от Людовика, он ведет себя не как «мальчишка», а как молодой рыцарь из куртуазного романа: он бесстрашно похищает жену короля Франции и своей «рыцарственной любовью» благородно мстит за своего предка Фулька Решена. Алиенора при этом виновна в двойном грехе неверности: отец Генриха, «Жоффруа Плантагенет, когда он был сенешалем Франции, ею воспользовался». Своему сыну он прямо запретил к Алиеноре прикасаться, «потому что она супруга твоего сеньора и потому что твой отец уже ее познал. По рассказам, однако, король Генрих, сверх меры невоздержанный, дерзнул осквернить распутной связью королеву Франции». Цистерцианец же Элинанд из Фруамона комментирует всю эту историю весьма кратко: Алиенора «вела себя не как королева, а как шлюха»^[239].

Благодаря этой запутанной истории мы видим, что представители высочайших слоев общества чрезвычайно уважительно относились к установленным церковной иерархией легальным процедурам (рамки которых, впрочем, были довольно подвижными); мы видим, как 30 лет спустя после смерти Иво Шартрского функционировал механизм запрета кровнородственных браков. Церковные власти держали этот механизм наготове, используя его в случае необходимости. Так, Уильям Ньюбургский пишет, что свадьба Алиеноры и Генриха подготавливалась в спешке. Не потому ли, что по просьбе французского короля западные прелаты готовились ее сорвать, указав на реально существующую между супругами кровную связь? Вероятно, однако, что чаще обвинения в инцесте были нужны для того, чтобы получить позволение на выгодный в том или ином отношении развод, и прибегали к ним в первую очередь миряне. Этой возможностью воспользовались сначала Алиенора, а затем и Людовик. Действительно ли они верили, что тем самым снимают с себя печать порока? Сомневаюсь, что Евгений III верил, что они руководствовались такими соображениями. В описаниях этих событий, почти все авторы которых были знакомы с придворной средой, наряду с прочим угадываются и любовные игры, ритуальные действия и приемы, которые и сегодня в ходу у великосветских обольстителей. Гораздо более заметно в этих описаниях, как просто было сблизиться с дамой в знатном доме: непохоже, что Алиенору в Антиохии кто-то охранял, как и в Париже, если верить истории (возможно, впрочем, не вполне достоверной) о ее связи с Жоффруа Плантагенетом. В подобной среде подозрения, как правило в отношении жены, зрели с легкостью. Кроме того, в подобной среде обольщение становилось функциональным элементом наследственных стратегий и, более конкретно, касающихся наследников планов, которые, зная об этом, вели собственную игру. Иными словами, в той части общества, что я исследую, женская неверность пугала не только мужей – это было общераспространенным страхом. Ревнивые завистники это осознавали и использовали к своей выгоде. Неверность жены – это повод для развода, но мужьям непросто об этом заявить, так как она бесчестит и их. Тем не менее ни у кого нет сомнений в том, что неверность жены разрывает брачные узы, нарушает единение тел. Если прелатам удается примирить таких супругов, им приходится это единение ритуально восстанавливать. Наконец, Людовик VII, над которым смеялись при дворах всех остальных королей, был хорошим мужем с точки зрения Церкви, хоть и, может быть, чересчур уступчиво выполняющим прихоти жены. Тем не менее забота о судьбе рода оказалась для него приоритетной: спустя 15 лет после свадьбы, получив от неба знак в виде очередной девочки, он пренебрег требованиями папы и развелся с Алиенорой. Даже если бы она осталась его женой, но продолжила рожать одних девочек, Аквитания все равно была бы потеряна: эта женщина была бесполезна для рода французских королей – более того, она была вредна. Заручившись согласием галликанских епископов, в соответствии с каноническим правом Людовик развелся с Алиенорой.