Книга Мертвые куклы, страница 135 – Оливия Нортвуд

Он остался один и медленно открыл глаза. Темнота вокруг казалась густой, вязкой. Вдалеке он еще видел свет фар, иначе решил бы, что ослеп. Тело болело так, словно каждая кость в нем была сломана. Но огня не было. Зажигалка потухла. Он снял куртку, поднес к лицу и вдохнул.

Подсознание обмануло его. Паника и страх за жизнь решили все за него. Это был не бензин. Осознание пришло не сразу, а когда он понял, то решил, что лучше бы они его сожгли. Это было худшее из всего, чему они его подвергали. Они заставили его поверить в то, что он умрет, сгорит заживо, чувствуя ужасную боль до самого конца, но это был даже не бензин. Тяжелый, животный, аммиачный запах. Моча. Вот, что это было.

Почувствовав подступающую тошноту, он встал на четвереньки и разрыдался. Желудок был пуст, его несколько раз стошнило желчью. Он жалел, что все еще мог чувствовать, дышать, жить. Он бы покончил со всем этим дерьмом, если бы не был трусом.

Как добрался до дома, он не помнил, и для чего взял с собой биту, оставленную Куртом, – тоже, но пока шел, он опирался на нее, как на трость. Дорога расплывалась перед глазами, редкие фонари протягивали к нему длинные полосы дрожащего света, так ни разу и не коснувшись, словно ночь прятала его позор от посторонних, от прохожих, от мчащихся мимо машин. Каждый шаг отдавался тупой болью внутри. Тело ему больше не принадлежало, оно ощущалось тяжелым мясным костюмом, который он был вынужден тащить за собой.

Холодная, пропитанная запахом мочи одежда липла к коже. Он пытался не дышать глубоко, но это было бессмысленно, от нее воняло на несколько миль вокруг.

Дом встретил его привычным унылым видом и тусклой мигающей лампочкой над крыльцом. На лестнице он замер, схватился за шаткие перила, потому что перед глазами все поплыло, но сделал над собой усилие и все же поднялся на террасу.

Дверь оказалась открыта, он толкнул ее плечом и, прихрамывая, вошел. Внутри было душно, жарко так, что окна запотели. Пахло дешевым алкоголем. Он скинул куртку в прихожей – в замкнутом натопленном пространстве запах стал еще невыносимее.

— Это ты? – судя по интонации и хрипотце, отец был прилично пьян.

На кухне горел свет. Парень пошел на голос, зная, если проигнорирует, будет только хуже. Отец сидел за столом, согнувшись, будто ему на плечи опустили всю тяжесть земного шара. На столе стояли наполовину пустая бутылка бурбона и какая-то незамысловатая еда, вроде вяленой лососины и крекеров с сырным вкусом.

Отец поднял голову и несколько секунд просто смотрел на него, словно не узнавал.

— Где ты был? – наконец спросил он. – Кто это тебя так отделал?

Он отлип от дверного откоса и медленно подошел к раковине. Каждый шаг отдавался болью в теле, но он держался, стиснув челюсти до неприятного хруста. Открыв кран, он плеснул себе в лицо водой. Он не надеялся, что она смоет запекшуюся кровь или запах, или то, что произошло, но надеялся, что холодные брызги помогут оставаться в сознании.

— Патрик Уайт и Курт Томпсон.

— И что ты сделал на этот раз? За что тебя? – отец усмехнулся и потянулся к бутылке.

— Я не… – Он собирался соврать, не задумываясь, но потом решил, что скажет правду. – Чуть было не трахнул Мэриголд Саттон.

— Дочку священника? Далласа Саттона?

— Да, ее.

— О, твоя мамаша была бы в восторге. Она с ума сходила от святоши Саттона. Таскалась на проповеди каждое воскресенье. Надевала свои лучшие платья. Знаешь, если бы у тебя были рыжие волосы, я бы решил, что ты его ублюдок.