Книга Волчий клан 3, страница 64 – Валерий Муллагалеев

Внутри бывшей таможни было сумрачно и прохладно, как в погребе. После слепящего двора я на секунду ослеп, так что нос сработал раньше глаз.

Пахло пылью, потным войлоком, бараньим жиром и приторно-сладким дымом. Атаман жёг в этой дыре благовония — то ли шику ради, то ли от мух.

Еще одно наблюдение шло не от глаз и не от обоняния, а воспринималось интуитивно: веяло ленивой сытостью, какая присуща человеку, у которого всё давно схвачено, и ему остается только жиреть и наглеть. Так пахнет кот, обосновавшийся на складе вискаса, так пахнут некоторые чиновники…

Но не стоит забывать, что даже самый сытый кот — хищник, а зажиревшие чинуши, которых я знавал, шли к власти не только по головам, но и по трупам.

Ядро на все эти ароматы не отозвалось. Спало, свернувшись в глубине груди. Я даже привычно ткнул его мыслью — подъем, работа! В ответ тишина. Ну и ладно.

Глаза привыкли к полумраку.

В груде разноцветных подушек на полу, устланном мягким ковром, развалился человек, ради которого мы сюда и притащились.

Атаман Шишигин оказался грузным и лысым, гладкий смуглый череп поблескивал в свете масляной лампы. Борода заплетена в косички, в которых виднеются капельки золотого бисера. В левом ухе — серебряная серьга размером с дверное кольцо (на ладно, чуть поменьше).

Массивный, однако не рыхлый. Под жиром угадывались очертания мускулов — словно валуны, занесенные песком. Так выглядит борец, который лет двадцать не тренировался, но и не разучился ломать людей пополам.

Под тяжелыми веками скрывались подвижные и цепкие глаза. Прежде чем напустить на себя ленивый и хозяйский вид, Шишигин молниеносно пробежался взглядом по каждому из нас. Оценщик. Прикидывает, кто сколько стоит и что с кого можно взять.

— Барон Лютиков, — проговорил он густым, обволакивающим голосом. — Проходи, дорогой, садись поближе, потолкуем.

Он повёл широкой ладонью над россыпью подушек. Перед ним был низкий столик с пузатым медным чайником, что исходил паром.

Я уселся напротив, по-турецки подогнул ноги.

Игорь садиться не стал, остановился неподалеку от меня, готовый в любую секунду обнажить палаш. Терехов переминался с ноги на ногу, а Влада осталась у стены рядом с дверью — скрестила руки на груди, всем видом показывая, что она тут случайно и брезгует прикасаться даже к воздуху. Охранники атамана косились на нее блестящими глазами, мысли их были явно не о безопасности.

— Чаю? — Шишигин уже наливал в две пиалы, не дожидаясь ответа. — Настоящий, карубский, с щепоткой соли, с жирным молоком. Такое молоко в ваших столицах маслом называют.

— Не откажусь, — сказал я.

Отказываться было нельзя. Говорят, в пустыне, как и в горах, отказ от еды и питья — это оскорбление, а то и прямое объявление войны. А воевать я пока не собирался. Пока — разведать.

Чай оказался жирным, соленым и неожиданно вкусным (если не думать о том, что это вообще-то чай, а не бульон).

— Хорош, — честно сказал я, отпив половину.

Атаман расплылся в желтозубой улыбке.

— Вот! Понимающий человек. — Он швыркнул из пиалы, крякнул. — А эти, — он кивнул в сторону невидимого севера, откуда мы приехали, — эти нос воротят. Дикари, говорят. А сами дикари и есть, чаю испить по-человечески не умеют.

Он поставил пиалу и, будто между делом, придвинул к себе нашу экспедиционную грамоту. Я укоризненно глянул на Терехова, тот с извиняющимся видом пожал плечами.