Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 24 – Лина Каро

У меня холодеют руки.

Я даже не подумала об этом.

Представляю, как прихожу за Даринкой, а воспитательница сообщает, что ее забрал папа. И на секунду становится так страшно, что я крепче прижимаю дочь к себе.

— Он… он не станет, — выговариваю с трудом. — Она ему не нужна.

— Сегодня не нужна. А завтра он поймет, что через ребенка можно давить на вас.

Марк внимательно смотрит мне в лицо, и на его губах появляется неприятная усмешка.

— Или вы сами не прочь, чтобы он встретил вас у ворот? Пара слезливых извинений, обещание исправиться — и вы к нему вернетесь. А меня такой расклад не устраивает. У нас договор.

Я даже не сразу нахожу, что ответить.

— Вы… вы серьезно так считаете?

— Считаю вполне возможным.

И вот теперь мне хочется его ударить.

Вернуться? После того, как я собственными глазами увидела свою подругу в объятиях мужа? После того проклятого фото, которое до сих пор стоит перед глазами? После того, как Дима выставил нас с дочкой на улицу под проливной дождь, даже не подумав, куда мы пойдем и где будем ночевать?

Я чувствую, как лицо начинает гореть, а к глазам снова подступают слезы, на этот раз от обиды. Мне приходится отвернуться и сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем я могу заговорить.

Нет. Ничего я ему рассказывать не стану. Хватит того, что он уже видел меня в своем офисе с вещами и зареванным ребенком.

— Вы держите меня за полную идиотку, Марк Германович?

— Я не считаю вас идиоткой, Ксения. Я вас вообще почти не знаю, мы работаем вместе всего неделю. Зато слишком хорошо знаю жизнь. Женщины склонны прощать даже таких отпетых негодяев, как ваш супруг. Стоит ему пообещать, что всё изменится, и вы побежите обратно.

— Я не прощу его! — вырывается у меня так резко, что Даринка снова шевелится на руках. Я прижимаюсь губами к ее виску и уже тише добавляю: — Никогда в жизни.

— Отлично, — коротко кивает Марк. — Ваши семейные драмы меня не касаются. Мне нужно одно: чтобы через три дня вы безупречно сыграли роль моей любящей жены перед Гюнтером Хартманом.

Я смотрю на него и чувствую, как последние остатки терпения меня покидают.

— А я не думаю, что справлюсь с этой ролью.

— Что вы сказали?

— Вы прекрасно слышали. Я не смогу изображать вашу жену, Марк Германович. Это абсурд!

Он хмурится, но я уже не могу остановиться.

— Вы с нами вообще не общаетесь. Уезжаете на рассвете, возвращаетесь поздно вечером. Мы даже в коридорах почти не встречаемся! Я ничего о вас не знаю, кроме ваших рабочих привычек. Вы чужой, холодный, закрытый человек. Как я должна смотреть на вас как на мужа? Как улыбаться, брать за руку, делать вид, что мы близкие люди, если вы даже разговариваете со мной так, будто я провинившаяся подчиненная? Хартман раскусит нас в первую же минуту!

На последних словах голос предательски дрожит. Я замолкаю, переводя дыхание, и только теперь замечаю, что пальцы у меня онемели от напряжения.

Марк ничего не отвечает.

Он смотрит на меня долго, пристально, и под этим взглядом мне вдруг становится неловко. Волосы растрепались, щеки горят, на руках у меня притихшая Даринка, которая всё еще крепко обнимает меня за шею, а я стою посреди разгромленной гостиной и читаю нотации человеку, от которого сейчас полностью завишу.

Но отступать поздно. Да и не хочу я отступать.