Книга Горицвет, страница 39 – Диана Чайковская

— Довольна ли моя госпожа? – раболепно пролепетала Млешка.

О, зря она так! Сольвейд и без того злилась на себя, что позволила простой девке увидеть собственное унижение, а тут ещё и гадкое «госпожа», почти такое же, как у Воислава из видения.

— Поди прочь, – как можно холоднее произнесла она. – Тебе заплатят за службу чуть позже.

Млешка поклонилась и вылетела за порог. Видимо, сама поняла: задела – и сильно. Ничего, в следующий раз будет осмотрительнее, да и за языком последит. Иначе худо придётся, уж об этом-то Сольвейд позаботится.

«Нет! – она одёрнула себя. – Не срывайся на девке, то не её вина».

В самом деле, Млешка ведь честно выполнила просьбу. А вот Воислав… Сольвейд царапнула ногтями стену и рыкнула как можно тише. Хорош муженёк, ничего не скажешь!

Она поправила пшеничную косу, дотронулась до заушниц и шёлковых лент. Подумать только – где Сольвейд и где челядинка!

— Голубица, что стряслось? – из-за двери просунулась голова чернавки. – Тебя уж давно ждут на пиру.

— Неси лучшую из верхних рубах! – взгляд у неё вышел, видимо, недобрым. Старуха побледнела, затем всплеснула руками, словно отказываясь верить, и побежала прочь.

Ах, Воислав-Воислав! Не стоило менять жену на невесть что, ставить её в один ряд с первой попавшейся. Сольвейд раскрыла ларь, выбирая самые тяжёлые бусы, синие, с зачарованным морем внутри, затем позволила слугам надеть на себя рубаху, расшитую серебром, жемчугом и небесными льдинками. Сапоги ей подобрали под стать – узорчатые, лёгкие, искрящиеся лунным светом, подбитые мехом изнутри.

«Радуйтесь-радуйтесь, – усмехалась Сольвейд, глядя на улыбки чернавок. – Нынче ваша госпожа будет сиять ярче княгини и пресветлого Хорса».

Задетая гордость стоила дорого – и платить придётся Воиславу. За каждую ночь, поцелуй, объятия, которых – она была уверена – будет ещё много, прежде чем Перун подарит победу его войску.

Сольвейд морщилась от хмеля, с каждым глотком приговаривая мысленно: «Потерпи уж, зато на душе полегчает». Она, сидевшая обычно вдали от княжьего рода, позволила себе занять место подле Лихобора. А тот без стыда касался её руки, проходился по перстням и ухмылялся.

— Тонкие они у тебя, княжна, – заговорил он. – Хочешь, подарю с пламень-камнем? Багряно горит, вражьей кровью, во! А толщина – с мой палец.

Сольвейд выдавила слабую улыбку, отхлебнула из кубка, цокнула, чувствуя горечь и мёд – и только потом ответила:

— А подари, раз хочется.

Лихобор сжал её ладонь, цепко, с силой. В очах его плескалась страсть, ещё и гусляр завёл песню о разгаре лета и летящих подолах. Дикую песню, развесёлую – боярышни аж постукивали ногами, едва сдерживая желание пуститься в пляс.

Сольвейд отстранилась и ухватилась за баранью ногу, вспомнив, что не стоит лезть в пасть к зверю сразу. Лихобор вытер остатки жира с изрезанного подбородка, поправил гривну и отвернулся, чтобы поговорить с воеводой.

— Мой братец на степняков пошёл, а мне что же, в тереме отсиживаться? Как думаешь, не стоит ли собрать ладьи и принести нашу славу в имперские земли?

— Что ты, княжич! – выкрикнул тот. – Мы с имперцами славно торгуем, да и войска у них такие… – он разинул рот, – …песчаные! Наши лошади там не проскачут.

— А ты как думаешь, – Лихобор стрельнул взглядом в Сольвейд. – Давайте так: как скажет краса-княжна, так оно и будет!