Книга Горицвет, страница 37 – Диана Чайковская

Андруш заглядывал в самые дикие сердца, поддевал нити и просил:

— Будьте добрее и терпимее. Помните: завтра вашего брата может не быть среди живых.

— А как быть с убийством врага? – Старый витязь с поредевшей бородой и шрамом на щеке прислонился к его локтю и глянул исподлобья. – Разве твой Бог не запрещает бить и сечь?

Извечный вопрос! Имперские послы тоже пытались подловить отцов Церкви с помощью подобных противоречий. Щурясь, они долго заговаривали зубы, затем, как бы между делом, спрашивали. Андруш хорошо выучил ответы, чем и воспользовался теперь, сказав:

— Если твоя душа на одной чаше весов, а душа врага – на второй, то придётся выбирать. Вряд ли Бог станет винить своих чад за желание выжить. Но если тебе довелось пролить кровь, покайся, замоли грехи, заплати семье убитого.

— О как! – витязь присвистнул. – Ну уж нет, такое мне не по нраву. Я лучше вено^[13] за хорошенькую степнячку отдам.

Волна смеха прокатилась от костра до шатров. Андруш поджал губы и отвернулся. Он понял шутку: никто не станет платить за то, что можно забрать даром. Да и они, выходцы из княжества, думали, будто стоят выше полевых дикарей. Объяснить бы, да разве поймут?

Вернувшись в шатёр, он тихонько вздохнул и прикрыл глаза, проваливаясь в сон. Хватит забот на сей день. Пусть об остальном позаботится Господь.

Весь день Сольвейд ходила сама не своя. Околдовали её, отравили слухами, поселив в сердце смуту. А как хвалилась утром, мол, камень-скала она, не позволит ни ведьме, ни прочим влезать в ум-разум! Теперь разве что над собой посмеяться стоило – уже несколько раз Сольвейд порывалась послать за Млешкой, да сдерживалась из гордости. Нечего сразу приближать, пусть потомится за простым трудом, подумает, прежде чем над княжной насмехаться.

Не понравились ей смешинки в очах чужачки. Челядинка оставалась челядинкой даже со знаниями и чарами. Княжна – выше, там, где удача и ясное солнце. А любопытство жгло!

Сольвейд метнулась к стене, услышала топот и шуршание тканей, поняла: вот-вот придёт теремная чернавка, будет готовить её к пиру, сказывать про удачу Лихобора, который – невиданное дело! – голыми руками уложил тура перед воротами Житнего Града. О том же говорили сенные девки и стражники за дверью. Не зря князь Яро гостей к вечеру собирал! Показать хотел, похвастаться.

Сольвейд скрипнула зубами, застонала от негодования – и распахнула дверь, повелев гридям привести Млешку немедля.

— И никого не впускать! – бросила следом и, усмехнувшись, добавила: – Кроме мужа моего, если тот вдруг вернётся милостью богов.

Ещё один плевок в сторону Лихобора и его прихвостней. Заслужил, поганец! Пожалуй, она и верхнюю рубаху новую надевать не станет – покажется в старой. Ежели спросят – скажет, мол, нечего жене без мужа рядиться. Пусть хоть сжирает её очами, точно ящер – купальских девок. О них, чешуйчатых тварях, Сольвейд сказывали с ранних вёсен, когда стало ясно: соединится судьба её с судьбой одного из сыновей Яро. Говорили и о богах, не забывая припоминать, мол, забудь о северных, тех, кого знала, умрёшь ты для них и возродишься – для Перуна и Мокоши, и станешь не дочерью конунга, а женой в чужом тереме. И Сольвейд подчинилась, как смогла.

— Кружат псы вокруг орлицы, изводят, покоя лишают. – Млешка вплыла в светлицу с печальным заговором. – Будешь на пиру сидеть, как убивец – на ножах.