Книга Горицвет, страница 38 – Диана Чайковская

— Довольно, – прервала её Сольвейд. – Я тебя не за тем позвала. Нечего сказывать то, что и так перед очами.

— Знаю, – мрачно хмыкнула Млешка и поправила истрёпанные перья. Видимо, нелегко было спать в сене, неподалёку от скота и чумазых служек. – На мужа желаешь взглянуть. Это можно, да. – Лицо её сделалось задумчивым. – Накажи лохань воды принести, об остальном я позабочусь.

Сольвейд приоткрыла дверь, бросила пару слов и повернулась к Млешке. Та выудила из-под рубахи разрыв-траву и принялась что-то нашёптывать, быстро-быстро, тихо-тихо. Если не вслушиваться, покажется, что домовой скребётся.

— Поглядим чрез изнанку, пролетим вдоль серпа. – Она раскатала по ладони иссохшую горсть, затем посмотрела на Сольвейд и сказала: – Нужна капля твоей крови, а то занесёт невесть куда.

— Хорошо.

Что ж, не самая большая плата. Ей приходилось видеть ворожбу вёльв и борьбу за жизни братьев – о, вот это были чары! Там мешались кровь конунга и последнего слуги, волчье сердце, вороньи глаза и ещё невесть что. Долго они стояли над варевом – три дня и три ночи, пока не падали от усталости. А тут – капля крови, всего ничего. Наверное, теремные были бы в ужасе, но ведь боярышни и купеческие дочки даже в баню ходили с опаской. Мол, мамки-няньки наругают и запрячут подальше, чтобы не прицепилась навка или хворь. Куры, одним словом.

Когда принесли лохань, Млешка закатала рукава, встала над водой, снова зашептала полузнакомые слова. Раздался всплеск, затем ещё. На третий полетела разрыв-трава. Сольвейд быстро выудила из-под рубахи нож, осторожно резанула ладонь, поморщилась и вскинула руку. Вода сожрала две капли.

— Осторо-ожная, – с хитринкой заметила Млешка. – Правильно, княжна, нельзя абы кому под нож подставляться.

Сольвейд лишь кивнула, принимая сомнительную похвалу. Ведьма провела пальцами над лоханью. Кровь и трава смешались, по воде пополз вихрь, приоткрывая изнанку миров.

— Гляди, – шёпот Млешки обжёг левое ухо. – Смотри внимательно, а то пропадёт.

Какая-то девка обхаживала Воислава. Он пил травяное варево из её рук, затем тянулся к лицу, сжимал пальцами смоляные косы и усмехался молодецки, так, словно был не на войне, а посреди игрищ. Она краснела и отстранялась, точно овечка перед волком – только в глазах мелькало любопытство. О, Сольвейд знала это чувство! Первая искра, которая спустя день-другой превратится в костёр.

Болотная дымка запрятала видение, чтобы через миг явить другое:

– Кто знает, что с нами будет завтра, ясная госпожа, – шёпот Воислава оплетал девку. Умело, трепетно, незаметно. – Может, ты сгинешь, может, я, может оба сразу. И останутся только горечь да сожаление.

– Да чтоб тебя! – выплюнула она и впилась поцелуем в его губы.

Звенело железо, хохотали витязи, усмехался воевода, одобряя эту разгоревшуюся страсть. Воислав – в подаренной рубахе с соколиными перьями на рукавах! – подхватил девку под белы руки и скрылся за пологом шатра. На степь надвигалась ночь – травяное золото тонуло во мраке, но никто, казалось, не замечал её. Воины пили, ели, подкидывали хворост в костёр, наслаждались плясками – и девок, и стали. О, до чего же ярко они упивались! Будто и впрямь провожали последний день своей жизни.

Сольвейд словно обожгло пламенем. Она отпрянула от лохани, повалилась на лавку и сжала губы, стараясь скрыть боль и злобу. За что же, княжич? За то, что берегла его достоинство, уважала обычаи? За то, что не пошла следом с мечом в руке, чтоб витязей не пугать, а осталась ждать в тереме, как должно всякой жене, и терпеть насмешки Лихобора? Не-ет, вряд ли Воислав вообще думал о ней – он разошёлся, подобно соколу, которого долго держали на привязи, а затем выпустили в чистое поле.