Книга Терновий путь, страница 81 – Диана Чайковская

– А, вот ещё что! Чуть не забыли!

Старший жандарм лихо подкрутил ус, достал из-за спины ружьё и одним мигом выстрелил в Панаса, почти не целясь. А затем ухмыльнулся криво и пошёл следом за своими.

Панас же, хрипя, повалился наземь. Растекалась под ним лужа крови, уходила в землю, горькие травы прикармливая. Наверное, вырастет на том месте калина или шиповник, будет алеть в конце лета и всей зимой, поминать, мол, был в Терновке такой староста, а звали его так-то.

* * *

Мёртвым помогать – что время даром тратить, особенно если они по земле не ходят и дороги холодными пятками не топчут. Оттого-то Акулина не спешила бежать к Панасу, лишь к красному углу прильнула и молилась страстно, больных шеи и коленей не жалея. Прасковья на то мрачно хмыкала, ну да чего с неё, безбожницы, взять.

Сурово глядели с икон святые, брови насупив. Нет грешным людям прощения, недаром беды великие по свету бегают и кровавые зёрна сеют – зёрна раздора, зёрна, что из искры могут такое жаркое пламя раздуть, что и город сжечь хватит.

— Защити нас во имя Хрыста и Сына и Святого Духа. Аминь! Аминь! Аминь! – трижды перекрестилась Акулина, а затем платок багровый поправила и поднялась на ноги.

— Нового старосту надо, – отметила Прасковья. – Но то не страшно, люды и без нас розберуться. Наше дело – беда, што над хатами кружить. Нынче жандармы мертвяков забралы, а завтра – мужиков загребуть, у клыткы посадять – и в город.

Ай, как же не желала она соглашаться с этой треклятой ведьмой! Аж сердце горело, требовало, чтоб замолчала. Тоже ведь, провидица нашлась! Только дорога, по которой они уезжали, не исчезла, не встал лес стеной за околицей – а значит, и впрямь воротятся. Что тогда будет – лучше не знать и не заглядывать наперёд.

— Иродови дочкы не сыльно помоглы, – пробурчала Акулина.

Хоть слёг колдун, хоть не слёг – без разницы. Жандармы и без него славно потрудятся. Не-ет, тут колдовство похитрее надо, потоньше, да такое, чтобы сама тропа исчезла и ни одна живая душа к ним на кривой козе не смогла подъехать до тех пор, пока беда вблизи ходит, пока поступь её в чаще слышится, пока русалки, чуя неладное, жмутся телами к илистому дну, просят матушку Ворсклу укрыть посильнее.

— Надо в лес с нитками и водой лунной, – призадумалась Прасковья. – Не забыла, как учили? Как ниткы вязала, как ходыла с Кылыною до отех, кто Бога старше, а? – и глянула на Акулину исподлобья, испытующе, мол, решишься ли?

А она помнила! Ходили они со старухой Килиной на опушку леса, становились на перекрёсток и обращались не к бесам и бесёнышам, не к демонам и их выводку, не к духам вод, земли и деревьев – а к тем, кто владел их землёй, когда та Бога истинного не знала. Только грех то громадный! Да что там – вся жизнь из грехов соткана, а всё почему? Они ведь, змеи проклятущие, шитьё Богу и Богородице попортили! Они, пряхи тёмные, в недрах мира живущие, так ловко узлы завязали, что весь род людской целую вечность хворал, и нет ему ни исцеления, ни покоя.

— Грех то! – шикнула Акулина на Прасковью, чуть коршуном над ней не нависла, упрекая за гадкую затею.

— А што не грех? – пожала плечами та.

И моргнула единственным глазом.

Никто уже и не помнил старых богов. Слухи о них передавались по-разному, пока не потонули в реке времён. Никто с ними, силами, что ночи чернее, знаваться не желал. Старуха Килина – и та редко поминала прях, называла их тенями Параскевы Пятницы, мол, здесь, на белом свете, она ниточки прядёт, ровные стежки делает, сотворяя белыми руками цветы, травы, вёсны, колосья, а на том, чёрном, навьем свете, – сидят три пряхи: одна молодка с венком из синих колокольчиков, другая – рослая баба с толстыми косами, третья – совсем седая, в платке и кожухе. Они-то, пряхи эти, змею-искусителю помогали и всякой нечисти служили, навьих по тропкам провожали, дороги переплетая.