Книга Терновий путь, страница 78 – Диана Чайковская

«Тьфу на тебя, дура стара!» – ущипнула себя за запястье, чтоб поскорее из пустых мечтаний на свет белый вернуться.

И зашагала вслед за старостой, с Прасковьей вместе. Дико оно, непривычно, аж по коже волна страха то и дело прокатывалась, да времена требуют. Бывает ведь и так, что рак на горе свистит, что девка мёртвая оживает и женой становится, детей рожая, так отчего бы их с Прасковьей дружбе-не дружбе не быть? Невелика-то странность, если думы-ниточки перебрать!

* * *

Таких неуклюжих тварей ещё поискать надо было. На счастье всего люда, они, такие же бледные, полые, с одними только костьми, скребли землю пальцами без ногтей, сдирали кожу, что тут же осыпалась трухой, а подняться на ноги никак не могли. Голые, безволосые, не мужики и не бабы – так, выродки неведомой твари, они пытались то ли мычать, то ли стонать, а не получалось. Неужто и голосов-то не было?

Всего двое едва-едва поднялись на ноги, разбежались, прыгнули и почти выбрались, напоровшись на грабли грудью. Плеснула чернота из рёбер, пахнуло гнилыми трупами. Акулина невольно почесала нос и чуть было не сплюнула наземь от отвращения. Вот ведь паршивое колдовство! Убить мало того, кто над матерью чёрной землёй так надругался!

— Одного-то мужики у околыци поймалы. Говорять ему – а он молчить, – объяснял Панас. – Топав кудось, а куда – неясно.

Нашёлся среди них, тварей мёртвых, и безрукий. Одной правой лишь землю у края рыл, искал, за что бы зацепиться, чтоб наружу вырваться, а как поднял голову – бац! – прилетело сверху поленом. Упал он вглубь ямы, да там и остался.

— Поймалы, пытають, а он – молчить и молчить, хоть бей! Сперва тебе звалы, да не дозвалысь и спалылы его, – невозмутимо продолжал Панас.

— Ото верно, – похвалила его Акулина.

Долгих речей не нашлось, язык словно ко рту присох и еле отрывался. Прасковья – и та замерла, тараща единственный глаз. Затем обошла по кругу, звонко присвистнула и встала рядом, растерянная. И так, оказывается, тоже бывает. Не всё-то тёмной ведьме известно, не все твари в её уме кружат.

— Палыть их надо, – тихонько сказала Акулина Панасу.

— Землю-матинку?! – изумился он. – То как же, баб Кылыно?!

Да, святая святых, кормилица, не терпящая никакого богохульства. Мать черна земля – это тебе не лики в облаках и не громовые стрелы ангелов, а житница, как есть хлеб насущный. Один раз проклянёшь – вся деревня вымрет.

— Проклята она, – ещё тише продолжила Акулина. – Послалы беду страшну по осени. Тут только костром чистыть и травамы прысыпать.

Если травы вообще помогут. Они ведь вместе с этими тварями росли, одним духом питались, да и в самих тварях тех трав понапихано – будь здоров: в животах, на локтях, в горле торчали сухоцветы.

— Проклята как есть, – согласилась Прасковья. – И не гляды так, старосто! Не просто так я сюда прышла. Одна беда у нас теперь.

Хорошо ему, человеку праведному! Затылок облысевший чешет и думает небось, будто в Красном Гаю тоже мертвяки бескровные поднялись. Невдомёк, что беда побольше, посильнее, на крыльях чёрных, смерть несущих. Ну и пусть дальше себе думает! Нечего его переубеждать, будущее в воде показывать. Оно ведь проще, когда не знаешь, какое проклятье стелется впереди. Это как слепого на лёд поставить, не предупредив, что по ту сторону твари скребутся. Даст Бог смелости – справится, а скажешь – сам от тревоги и мук душевных беду накличет и провалится.