Книга Терновий путь, страница 76 – Диана Чайковская

Заколыхались то ли острые верхушки сосен, то ли толпы навьих, дыхнул лес колючим ветром, оплёл чёрными кустарниками, что вырастали под ногами, цеплялись за рукава. Манил и детскими окриками: «Агу-у! Агу-у! Где ты, матинко-о?» и жёлтыми огоньками, что проступали сквозь завесу, и даже серебристую Ворсклу показал, мол, вот она, родная, лишь протяни руку, с тропы сбейся. Ха! Не на тех напал! Ему бы молодых ведьмушек манить, ласки жаркие обещания, а не их, старух, которым смерть и без того в затылок дышит.

Наконец вырос в тумане перекрёсток, усеянный лунными цветами. Встали они на середину. Прасковья первой принялась заговор читать, а Акулина за ней повторяла:

— Встану я, Богу не помолясь, пойду, не перекрестясь, с хаты во двор, с двору – у поле, а с поля – на перекрёсток тёмный, а на том перекрёстке ветра дують, трава шумыть, духы ходять. А на том перекрёстке стоять Иродови дочкы, лихоманкы лютые, сёстры пламенные. Ох, вы, дочкы Иродови, огненные, страшные, ходить у город, до того, кому паны наши в ногы кланяються, до того, кто беду о трёх конях на нас навёл, ходить в кости его, в кров его, палить его, покоя не давайте.

Зажглась свеча в руках Прасковьи, сверкнули позолотой знаки на ней, а затем она мягко, будто пушинка, опустила на середину перекрёстка, встала огоньком путеводным на дорогах. А после стали они по кругу обходить свечу: Прасковья – с одной стороны, Акулина – с другой, повторяя заговор.

— Как осот колючий, как полынь горькый, так его пламя возьмёть, – шептали, посыпали травами вокруг огня, и сплелись их голоса и руки в одно целое. – Как нитку чёрную завяжем, так и вы придёте к нему, Иродови дочкы. На того, кому паны наши в ногы кланяються, до того, кто биду о трёх конях на нас навёл, посылаем вас, в тело его вплетаем. Ох, вы, дочкы Иродови, огненные, страшные, посередь мар и болот бросьте, в овраг кыньте, штоб он жаром полыхав.

Разлилась поверх трав болотная вода, засветилась ярко-ярко, не хуже звёздного покрывала. Потянулась нитка, завязалась в три узла, упала поверх сияния и поползла чёрной змейкой слева-направо, тоже по кругу.

— Слово наше крепко, как камень твёрдый, как земля сыра. Ключ у воде, замок у болоте, никто не найдёть, не разорвёть. Аминь! – звякнули голоса.

И пошли они, Акулина и Прасковья, не оглядываясь, не шепча ничего больше, от проклятого перекрёстка – в тёмный, почти чёрный туман, мимо пляшущих теней, чудовищных окриков. Тянулись по бокам цепочки звериных следов, а рядом с ними – человечьи. Ходил кто-то совсем рядом, скользил мимо, казался молодым хлопцем с червонными глазами, а вглядываться-то нельзя – заберёт.

Разливался по ветру запах пирогов и мёда, манили мясные похлёбки, что стояли на расписных столах, маревом затянутые. А через миг – во чудо какое! – засветилось ярмарочное кружево, закружили ряженые в вывернутых тулупах и масках медвежьих, лисьих, заячьих, улыбнулось солнышко на берёзовой ветке – то, что несли они с собой вместе с колядками сквозь мороз. Хлюпнула неподалёку река, затрещал лёд – и понеслось отовсюду лошадиное ржанье вперемешку с хохотом. Не должно было быть такого! В мире живых ещё осень не догорела, зима своё не взяла.

Тягучий страх пробирал Акулину, заговорить бы с Прасковьей, да нельзя. Зашагали они ещё быстрее и, сами того не поняв, перепрыгнули из границы иномирья к живым, и не в Красный Гай, а в Терновку, к хате родной, которую целовать хотелось остаток ночи.