Книга Терновий путь, страница 82 – Диана Чайковская

Старуха Килина обратилась к ним однажды и вышла из лесу постаревшая, будто всю душу выпили. Акулина с ней рядом была, да всё как в мареве видела: ничего не помнила, кроме многоголосого шёпота и золочёных ниток, что летели по воздуху, взвились и взлетели к небу, истаяв.

Страшное то дело! Долю-то людскую Параскева ткёт, и веретено у неё Божье, то есть Богом подаренное. А нити менять и заново переплетать – всё равно что с ним спорить, аду уподобляясь. Говорили, после такой ворожбы некоторые колдуньи ящерками и змеями оборачиваются, вокруг топей ползают за гордыню свою, за попытку против небес пойти.

Нет! Прежде чем за тёмную ворожбу браться, кинули они с Прасковьей ягоды да птичьи кости на стол, принялись гадать нараспев:

— Духы-духы, сылы чисты и нечисты, тёмны и не тёмны, вместе с вамы долю в руках держим. Вертысь-вертысь, сыла, покажи, што дальше будеть, прыйдёть беда страшна, а можеть, минуеть, как зима клята.

Раз – упали на стол кости с ягодами, раскинулись, выткав мёртвую птицу. Два – вгляделась в них Акулина, замелькало перед глазами Стынь-озеро, а за ним – видение Дарьино. Три – загомонил домовой под печкой, показалась снизу когтистая лапа и сыпанули землицы неведомо откуда, прямиком на полу кладбищенский крест выложив. Вот тебе и предсказаньице! Вот тебе и выбор! Хочешь – не хочешь, а надо или за дело браться, или в лес уходить, пока беда не грянула и не спалила всю деревню дотла.

— Твоя взяла, – хмуро решила Акулина. – Пойдём туда, где дорогы сходяться.

Прасковья лишь безрадостно хмыкнула и поправила седой волос, что выбился из-под синего платка.

* * *

Обглоданная с одного бока луна плыла среди сизых, вихристых облаков. Из-под синей завесы изредка выглядывали звёзды, разгоняя тьму волнами серебристого света. Не гулял больше ветер по Терновке, не шевелились листья, не шуршали за оплетнями ежи и домашние духи – замерло всё, будто сама жизнь запряталась в подпол или вовсе покинула их землю.

Высился впереди тёмный лес, угрюмо сопя. Клонились к низу ветвистые берёзы, вытянулись дубы, пытаясь достичь небес, раскинули ели свои лапы, да так величаво, будто панночки посреди городской ярмарки. Шуршал под ногами ковёр золотой листвы: шаг – хрусть, шаг – хрусть, и казалось, что вся окрестная нечисть слушает, как они, дуры старые, решились на богохульство под самым носом церквушки, под ликом Святого Духа – уж он-то наверняка не спит и вечно летает по свету, спасая праведных и наказывая грешников.

Шли они, не помолясь, не перекрестясь, не оглядываясь за спину – как по заговору. Несли с собой клубки с нитками, лунную водицу в глиняной миске, травы, ягоды и дары – мёд, ленты и рушник с вышитыми головками маков, раскидистых, багрово-чёрных.

А как встали на перекрёстке, дары разложили – забулькала вода. Взялась Прасковья нити вязать-перевязывать, на три узла каждую, а клубочки – туда же, в миску, в болото, а сверху травы сыпанула, шепча слова на ломаном, неведомом языке. Акулина-то заговор смутно помнила, так, словами отдельными, а эта, ведьма старая, видать, всё знала, прямиком как Килина.

Каркнул ворон над головой, очертил над ними круг и пропал в сине-белом покрывале ночи. Опустилось марево пониже, окружило их, опутало, аж локтей собственных не видать. А Прасковья повязку перевязала, бельмо слепое оголила, а живой спрятала под тканью и глядела теперь оком мёртвым, то хмурясь, то криво ухмыляясь.