Книга Терновий путь, страница 52 – Диана Чайковская

Распрямилась Акулина, облизнула высохшие губы и в последний, третий раз повторила заговор, надеясь, что он, если не прогонит, то хотя б подрежет ветрянице крылья:

— Ветряница ветровая, сестрица сёстрам Иродовым, не носы ты хворобы, не носы ты беды. Иди в поле чистое, в леса, где люд не ходыть. Во имя Хрыста, Сына и Святого Духа. Аминь! Аминь! Аминь!

Уже и руки будто крапивой жгло, и по хребту холодок расползался, и в грудь вливался морозный, зимний воздух, так не похожий ни на купальский, ни на ржаной. Словно всё безвременье враз зазмеилось вокруг неё и вдарило поздней осенью и зимой, лютыми хвостами-ветрами, что несут скорую погибель всему живому.

Пошатнулась Акулина, выдохнула облачко пара и поковыляла к себе едва живая. А по пути вспыхивали огоньками воспоминания, как возвращалась ещё дитём к старухе Килине по осени, как жалила её Огнея изнутри за то, что в реку влезла, как ворочалась она на полатях в беспокойном сне, мечась между тем и этим светом и не слышала, как пряли жёсткие пальцы червонное с чёрным, а затем распускали нитки, вычищая из них хворобы и злобу.

Очнулась Акулина в ознобе, на краю своей мазанки. Рыкнула на саму себя, мол, хватит мороку поддаваться, нечего в воспоминаниях утопать, а то духи заберут, с ума сведут – и зашла за порог, крепко-накрепко дверь заперев.

Завтра, всё завтра! Теперь же – греться у печи и отдыхать, а то сама к утру сляжет.

— Ото неслух! А ну уйди от окна! – Ксанка Чоботько за ухо оттащила сына своего Павла от створок и закрыла их, а затем принялась летать по хате, что ведьма на помеле.

И не одна она! В какую хату ни захаживала Акулина, везде творилось одно и то же: липла детвора к окнам, а матери гнали их прочь, кто кочергой, кто за ухо, кто и вовсе валился на пол так, будто хватанула падучая, дрожал и кричал, мол, иди, оставляй семью, бросай мать в голоде и холоде.

Акулина поджимала губы, не смея вмешиваться в чужой уклад. Но как же не по душе ей было от подобных зрелищ! Вот и Павел сел в углу, сгорбился, надул губы и молчал, обиду на сердце затаив. Станет ли такой оставаться рядом, когда из-за створок летом веет, а в уши ласковый шелест льётся?

— На, угостыся, – Акулина протянула ему засушенную землянику. – Не бойся, не отравлю.

— А я и не боюсь! – отозвался Павел, подняв взгляд, полный решительности и упрямства.

Так и сидели, глядя, как Ксанка оттаскивает других детишек, как грозится дочкам косы повырывать, если те хоть на шаг к окну приблизятся, как вторит ей муж, угрожая кулаками каждой. Мальчишки гурьбой под лавки юркнули и прижались к полу, надеясь схорониться. Ох, не к добру оно!

Как сказала Акулина, что ветряница детишек сманивает, ласку и вечное лето суля, так понеслось ещё хуже. Оно вроде и ясно: чем больше бьёшь, тем сильнее слушается, а вроде и не так совсем должно было быть, а как – непонятно. Своих-то деток нянчить не довелось, да и чужих выхаживала постольку-поскольку.

Не знала Акулина, как надо бы – только Павла по голове пригладила морщинистой рукой и сказала тихо:

— Ты поймы, мать не со зла бесится, то в ней тревога за вас крычить. Страшно, што вас заберуть на той свет.

— А што там? – загорелся любопытством Павел. – На том свете-то?

— Спокойно и холодно, – принялась объяснять ему Акулина. – Мы, пока живы, горым огнём, а после становимся холодными – и ни одна искра, ни одна радость сердце не трогаеть.