Книга Терновий путь, страница 54 – Диана Чайковская

Скрежетнула зубами Акулина, вспомнила защитный заговор, хотела было произнести, а через миг махнула рукой, мол, пусть сами разбираются. Они этот суп заварили, им его и хлебать. Она и так вчерашней ночью трудилась, а потом прямиком с поля по домам побежала, предупреждать и защищать получше, чуть не полдеревни обошла – и что с того? Помогли травы и обереги, отвадили ли кресты осиновые?

Разрастались светлые лучи, вились за ветряницей хвостом, а она, улыбаясь, тянула песнь на незнакомом, почти русальем, языке, и слышалось в той песне отчаяние, что сменялось радостью и лёгкостью, страх, что уходил прочь и уступал место желанию лететь дальше, выше, быстрее, и воля, ведь никто отныне над ними не пан, кроме Бога и его ангелов.

Еле-еле дошла Акулина до порога хаты. Легонько шелестели яблони, покачивались поздние вишни, шиповник, опоясывавший их, и тот заговорил, мол, сильно разгулялась треклятая, аж неясно теперь, наступит ли утро.

Проще всего запереться и заснуть. Жаль, совесть расшевелилась внутри и неприятно колола, напоминая: если бы ты, дура старая, вовремя спохватилась и сделала всё правильно, научила бы люд, как с ветряницей справиться, то не лютовала бы она так. Забрала бы двоих – и удавилась раньше времени.

«Нельзя в чужу семью без спросу лезть, – успокаивалась Акулина. – Сами так решылы, всё сами!»

И на миг-другой стихал противный голосок, уплывала совесть в недра души. А затем снова шумел летний ветер, снова скрипели чужие створки, снова лилась неведомая песнь и снова приходилось задаваться одним и тем же вопросом: правильно ли, что поступила, как велела старуха Килина, не вмешалась так сильно, не помогла советом. Может, ей удалось бы спасти кого, а?

«Вспомни! Вспомни! – обуздывала себя Акулина. – Кого б ты на путь верный навела? Баб, што с ума сошли? Тех, што сами волосы на собе рвуть? Или тех, што всех вокруг руганью полывають, а себя со стороны не выдять?»

Панас Деревянко, Ксенька Бадяр, Ксанка Чоботько… Много ли им надо, чтоб дитя неразумное подумало, будто мать – не добрая лебедица, а вечно злая и угрюмая ворона? Оно вроде и верно, что к труду приучаешь смалу, что кричишь на всякую проказу, особенно если та боком выходит, только вот ведь лихо – потом они с ветряницей уходят, мрут, оставляя после себя выстуженную осенней прохладой постель и поступь горя, не самого большого, но и не малого.

Зевнула Акулина, потянулась со стоном, о больных костях вспомнив, да и махнула наконец рукой, отпустив и собственные терзания, и тяжёлую ношу, что хотела на плечи заскочить, да не смогла.

Разгулявшийся ветер постепенно стихал. Видать, соткала Смерть толстый хвост из душ человеческих, понесла его в горные просторы, в звёздный край – и на том решила успокоиться. А как поднялся тот хвост над крышами, так и всю деревню вызолотило светом, и всякому, даже Акулине, стало ясно: всё, что ни делается, к лучшему. Главное – отгоревать и отпустить вон из сердца, а то совсем нестерпимо станет.

Вой стоял такой, что уши закладывало. Высунулся из своей церквушки поп Михайло, да не сам, а с дяком, принялся по хатам ходить, кадилом махать под речи святые, напевные, утешали молитвами израненные женские сердца, пока мужики ямы под могилы копали.

Дунуло жухлой осенью, покатились первые жёлтые листья по травяному ковру, зашуршал овинник, мол, о жите и сене-то позаботиться надо, а то сгинет при землице сырой, при холодах первых. Вспорхнули аисты в небо, оставив опустевшие гнёзда, и прильнули ключом к молочным облакам.