Книга Терновий путь, страница 55 – Диана Чайковская

Совсем замедлилось время, и каждый день теперь ощущался как месяц, долгий-долгий, особенно если скорби и печали в нём было много. Одурманенные горем бабы потянулись к Акулине в хату, неся с собой безрадостную долю и тяжесть, что чернела в глубине заплаканных очей.

Делать нечего – пришлось печь топить и ставить большой казан с ветками мяты и ромашки, чтоб всем хватило. А на стол поставили всякое, что взяла из домов: молоко, мёд, земляничное варенье, яблочные пироги, варёную капусту, картошку.

— Третыну забрала, – поджала губы Лукерья. – Третыну от всех!

Плохи дела, ну то ничего – по весне, значится, ждать приплода и закатывать рукава, готовясь метаться от бани до бани, роды принимая.

Покивала мрачно Акулина, разлила отвар, а сама уже думала, как будет младенцев в отваре купать и за рожениц молиться, чтобы не подстерегла их всякая нечисть. Работы будет край непочатый, а значит, надо силы за осень-зиму поберечь, выждать-выдохнуть. Ну то тоже ничего, справится, никуда не денется.

По хате понеслись запахи мёда, трав, готового теста, от окна веяло умирающими клёнами и сыростью. Ели-пили молча, провожая умерших и надеясь на ранний приход весны, на возрождение, что начинается после тёмных времён, после страшных погибелей и лютых морозов. Больше ведь не на что.

Просидели бабы у Акулины до самого вечера, сердца залечивая заговорами, молитвами и плачем, иные и вовсе стали по углам гадать, надеясь лучшую долю у неба вырвать, а как тощий, почти костлявый месяц, разрезал закатную кровь – поохали и пошли по домам, затянув песню:

Гадала-гадала на святки, пускала купальский венок по реке – и касалась ладонь о ладонь, и прыгали вместе через костёр, а после прятались под лесным мраком, как прочие, искали якобы папоротник, друг другом любуясь. И оттого ещё обиднее, ещё жальче стало, что он, проклятый, послал сватов к Настаське, а как встретились у криницы, так взгляд отворотил и шугался, как от чумной.

Болело Дарьино сердце по-страшному. Время текло, уже и деревья, прежде голые, в зелень оделись, а она жила между тем светом и этим, не зная, куда деваться, особенно с животом. Такое не спрячешь ни от глаз любопытных, ни от Бога, хотя мать старалась – заговаривала подолы, распарывала края и сшивала заново, чтоб казалось, будто не поменялось ничего.

Рожала Дарья тоже тихо – ушла в баню вместе с матерью, пока отец спал хмельным сном, зажала в зубах тряпицу и тужилась среди жаркого травяного воздуха, аж вздулась вся, пока дитя из утробы не вышло.

— Выбырай, – строгим голосом заговорила мать, – до Насти понесём или до лесного пана?

— Што? – не поняла Дарья.

Затрепыхалось сердце ещё тревожнее, страшные мысли закружились подбитыми птицами в голове.

— А как ты мужа искать собралась, с дитём-то? – тут-то и явил своё лицо материнский гнев, праведный и неправедный одновременно. – Как мы тебя выдамо?! Забудь про него! Отдай Насте или лесным – и забудь! Раньше думать надо было! – а затем добавила: – Тебе ж первую отец прибьёть и повисыть у порога, а дитя зверям бросыть.

Не одна жизнь оборвалась внутри Дарьи. Опустила она чернявую голову, шепнув: