Книга Сторона теней, страница 22 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

И дал слово.

Староста привёз Румяну с Нежданом из города.

— Сирота, – веско произнёс он. – Солдатка, да ещё и с ребёнком. Помочь надо, пропадёт она в городе.

Имя своё Румяна не оправдывала. Была бледная до прозрачности, тоненькая, вся какая-то белёсая, словно незнамо для чего выжившая в подполе бабочка. И словно слабые крылья такой бабочки, руки и ноги Румяны были тонкие. Круглости в нужных местах у неё не имелось, на такую и смотреть не стоило.

Кое-кто из баб порадовался этому. Мужики же как дети, падки на всё новое. А тут и смотреть не на что. Другие зароптали. Лишний рот, да что там рот, два рта! А впереди зима. Своих бы до весны сохранить.

Мальчонка, такой же беленький и с такими же круглыми, точно у птицы, но светлыми глазами испуганно хлопал белесыми ресницами, выглядывая из-за материнской юбки. Румяна зябко куталась в старый платок, смотрела на свои босые ноги, не смея поднять глаза.

— Авдотью зиму кормили и её прокормим, – добавил староста и пошёл распрягать лошадь, посчитав разговор закрытым.

Снова зашептались бабы, недобро поглядывая на чужачку. Правду говорил староста. Авдотью прокормили. До самого лета то одна баба, то другая ходила в её избу на краю села, приберётся, растопит печь, из дома принесёт похлёбку или хлеб. Оботрёт Авдотью, переплетёт косы. Да и мужики нет-нет, да поправят покосившийся забор, принесут дров или починят крышу. Хотя до всего этого Авдотье уже не было никакого дела. Весь последний год она не вставала с лавки, а потом и вовсе то и дело впадала в беспамятство, да металась в нём, как будто одержимая бесами.

Не раз и не два её находили на полу. В одно из таких падений она и отдала Богу душу. Так все и говорили, обязательно мелко крестясь и оглядываясь, словно кто подслушивал.

Но так то Авдотья, а не беспомощная чужачка!

Пока Авдотья держалась на ногах, не оставалось избы, в которой она не бывала. Авдотья часто не ждала приглашения, заходила сама. И вот что за дело. От её тёмного глаза младенцев и девиц на выданье прятали, но кого звали, когда роженица не могла разродиться? А ежели корова могла потерять телёнка, болела свинья или лихорадило мужика после неудачного пореза на покосе? Всё могла Авдотья. Боль заговорить, чужих отвадить, жениха приворожить.

Оттого не любили её, уважали и побаивались.

Глянет она так, глаз её тёмен, точно чёрные смородины, улыбка зазмеится на губах и спросит Авдотья: «Чевой ходишь, касатик?» или «Чевой ищешь, касаточка?»

И вроде смотрит ласково, улыбается, а жутко становится так, словно мертвец в спину смотрит. Мальчишки на спор лазили в огород Авдотьи, но срывать ничего не решались. Даже просто забраться к ней уже считалось небывалым подвигом.

Так до самой смерти и ухаживали за ней, точно за родной. Вот только та, что столько раз соседей у смерти отымала, сама себе помочь не сумела. Слегла, да так за зиму и истаяла, хоть исправно ей приносили и поесть, и избу убирали да топили.

Похоронили её с почестями. Дважды. Первый раз как положено проводили, поминки устроили, всё честь по чести. Кто всплакнул, кто хорошее вспомнил. А как священник уехал в своё село и стемнело, вернулись на кладбище.

Выкопали гроб, заново ноги связали, руки тоже, в рот дольку чеснока сунули, да ещё и лицом вниз уложили. Вроде как не упырица, а лишним не будет. Захочет выбраться ежели, всё одно не сумеет. Староста вокруг гроба с топором обошёл, бормоча молитву, и только после этого гроб оттащили обратно на кладбище.