Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 90 – Федерико Финшельстейн

В Аргентине Миньоне представлял собой заметное исключение. В то время как мейнстримные консервативные комментаторы в Соединенных Штатах стремились преуменьшить значение книги Тимермана как «преувеличение», в Аргентине утверждение книги о том, что военная диктатура выдвинула антисемитскую программу, было встречено либо молчанием, либо антисемитскими нападками.

Большинство свидетельств совпадают с рассказом Тимермана. Пока ее пытали, аргентинская еврейская гражданка Нора Стрейлевич слышала, как преступники «заверяли ее, что „проблема подрывной деятельности“ была их главной заботой, но „еврейская проблема“ следовала за ней по важности, и они архивировали информацию». Мириам Левин, которая содержалась в концентрационном лагере аргентинских военно-воздушных сил, помнит, что внутри лагеря «общее отношение было глубоко укорененным антисемитизмом. Однажды меня спросили, понимаю ли я идиш. Я ответила, что нет, знаю только несколько слов. Тем не менее, они заставили меня прослушать кассету, которую они получили путем прослушивания телефонных разговоров. Говорившие были, по-видимому, аргентинскими бизнесменами еврейского происхождения, говорившими на идиш. Моих похитителей очень интересовало, о чем был разговор. Они собирали полученную информацию в досье, включая в них имена и адреса людей еврейского происхождения, планы синагог, спортивных клубов, предприятий и т. д. Единственный хороший еврей – мертвый еврей, говорили охранники».

Военная озабоченность еврейской деятельностью в Аргентине имела свои корни в давних теориях заговора аргентинской фашистской идеологии. Тимерман позже вспоминал, что его обвиняли в том, что он был ведущим членом аргентинской секции еврейского заговора.

Извилистые и часто непрозрачные связи между антисемитизмом, авторитаризмом и аргентинским государством проходили через множество дискурсов и практик в Аргентине двадцатого века, от так называемой Трагической недели 1919 года до фашистов и католических националистов, и от диктатуры Урибуру до концентрационных лагерей 1970-х годов. Тимерман утверждает, что с точки зрения преступников пытки евреев дополнялись чувством восторга. С заключенными в целом преступники давали понять, что хотят уничтожить их умственно и физически, но «с евреями, однако, было желание искоренить. Допрос врагов был работой; но допрос евреев был удовольствием или проклятием. Пытки еврейского заключенного всегда доставляли аргентинским силам безопасности момент развлечения, определенный приятный, неторопливый момент».

Тимерман указывает на центральную роль шуток и физической деградации в аргентинских концентрационных лагерях. Эти два элемента были неразрывно связаны. Как показывают многочисленные свидетельства, диктатура буквально вписывала антисемитский дискурс в тела жертв. Различные формы пыток использовались для того, чтобы установить в физических терминах идеологически предложенную животность еврейской телесности.

Бывший заключенный Педро Мигель Ванрель помнит, что в лагере Club Atlético был еврейский заключенный: «Один заставлял его вилять хвостом, лаять по-собачьи, лизать его ботинки. Было впечатляюще, как хорошо он это делал, он имитировал собаку, как будто действительно был ею, потому что если он не удовлетворял охранника, тот продолжал его избивать. Позже он менялся и заставлял его быть кошкой. Там Хулиан, Турок, всегда носил связку ключей со свастикой и носил на шее распятие. Этот персонаж брал деньги у родственников еврейских заключенных».