Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 51 – Федерико Финшельстейн

Национальная оборона отождествлялась с социальной реформой, а также с Богом и делом. Фашистская националистическая генеалогия была также очевидна в преемственности между политикой социального фашизма националистического губернатора Мануэля Фреско в 1930-е годы в провинции Буэнос-Айрес и деятельностью Эвы Перон для «бедных», чьи связи с практиками националистических женщин также составляют генеалогические предшественники перонистского популистского движения. С перонизмом фашистский социальный национализм Choque, который, например, требовал в 1941 году, чтобы «государственные услуги были национализированы», был переформулирован в контексте Холодной войны. Новые популистские понятия сакрального были центральны в этой переформулировке.

Если аргентинские националисты хотели «христианизированного фашизма», то после 1946 года они начали говорить о перонистском христианстве. В то время как убежденные перонисты подчеркивали «глубоко христианское» измерение доктрины, партийные сановники были озабочены подрывными попытками «христианизировать перонистскую партию». В перонизме христианство было подчинено тоталитарной эгиде вождя. Границы между государством и движением все больше исчезали. Та же закономерность применялась не только к границам между движением и формальной религией, но и к границам между «вымыслом» и реальностью.

Перонизм создал свою собственную политическую теологию. Гиперболический характер метафорических измерений перонизма выражал высшую истину идеологии вождя. Религиозные измерения доктрины были тесно связаны с предполагаемой религиозной природой лидерства Перона. В какой-то момент перонистская идеология отождествляла зерно истины с этими преувеличениями. Постоянное стирание границ между профанным и сакральным было доведено до предела. Как сказала Эва Перон своему близкому советнику, законченному клерико-фашисту отцу Филиппо, и другим в 1951 году: «Перон – это бог для всех нас, настолько, что мы не представляем неба без Перона. Перон – наше солнце, Перон – вода. Перон – жизнь нашей страны и аргентинского народа». Отец Филиппо, католический священник, церковный советник президентства и перонистский представитель в Конгрессе, не увидел проблемы, ни богословской, ни политической, в ее заявлении. Фактически он провозгласил в 1948 году, что Перон «положил родину в руки Бога» и что «Бог поставил [Перона] во главе христианского социального движения». Другие перонисты просто утверждали, что «Бог – перонист». Перонизм создал свой собственный синкретический подход к сакральному. Католицизм и национализм были эффективно «перонизированы», то есть они были представлены как перфекционизм католических и националистических принципов. Фактически перонистская доктрина была представлена как превосходство того и другого. Перонизм переосвятил миф о католической нации; теперь Крест и Меч были представлены человеком и народом.

Возникновение перонизма было своего рода меньшим злом для Церкви, которая поддерживала его в первые годы, но никогда не простила движению того, что оно оттеснило ее на субалтерное место в идеологической опеке страны. То же самое произошло с армией и национализмом. Если перонистское представление об аргентинскости разделяло с национализмом идею временной власти Бога и его Церкви на земле Аргентины, то лидерство Перона ставило под сомнение основные клерико-фашистские догмы национализма. Если с точки зрения националистов Бог предназначил им вместе с Церковью и армией быть его аргентинскими политическими викариями, то для Перона лидерство не могло быть разделено – ни с Богом, ни с его националистическими крестоносцами. Если для националистов Бог был истинным лидером движения, то для Перона, как и для Муссолини, лидер был временной аналогией сакрального. Дирижер был политическим лидером на земле, а не Богом. Эти различия в интерпретации, в итоге, тоталитарное призвание Перона, во многом объясняют церковно-военный переворот против перонистского режима в 1955 году.