Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 48 – Федерико Финшельстейн

В своих мемуарах Перон четко отождествлял итальянский фашизм и нацизм с этим «социализмом с национальным характером». Ссылаясь на свой визит в фашистскую Италию, он заявил: «Я выбрал прохождение моей военной службы в Италии, потому что именно там испытывался новый национальный социализм. До тех пор социализм был марксистским. В отличие от этого, в Италии социализм был sui generis, итальянским: фашизмом».

Речь Перона на Бирже 1944 года в этом смысле столь же показательна. Ее послание владельцам бизнеса заключалось в том, что государству необходимо вмешаться в качестве арбитра в отношения между капиталом и трудом, чтобы избежать революции и устранить классовую борьбу. Перон предупредил в своей речи, что если ничего не делать, «эти неорганические массы» могут быть «восприимчивы к манипуляциям со стороны иностранных профессиональных агитаторов». Как указывает Торре, в публичной защите своей социальной политики Перон легитимизировал ее, ссылаясь на социальную доктрину Церкви, в то время как в частном порядке признавал свой долг перед примером фашизма. Националистическая стратегия кооптации рабочих во избежание иностранного коммунистического манипулирования была в центре антикоммунизма Перона. Перон думал, что «гражданской войны» можно полностью избежать, но также дал ясно понять, на чьей стороне он будет в случае этого «катаклизма».

В то время как антикоммунизм определял идеологическую позицию Перона, у него был новый послевоенный выбор: реформированный капитализм (корпоративный и авторитарный, хотя не фашистский и не расистский) или коммунизм. В этом смысле перонизм, возможно, является одним из первых идеологических продуктов Холодной войны, поскольку он адаптирует остатки фашизма к новому контексту, который препятствовал его полному применению.

Холодная война, как и перонистский популизм, также родилась из переформулировки отношений между фашизмом и коммунизмом. Но если американский маккартизм пренебрегал признанием контекста войны, который привел союзников к выводу, противоположному тому, который поставил Урибуру между фашизмом и коммунизмом, Перон всегда был на стороне варианта Урибуру. Тем не менее, подобно Урибуру и в отличие от националистов, Перон утверждал, что не обязательно выбирать между фашизмом и коммунизмом, потому что в Аргентине не дано политически решающего момента, который оправдал бы такой тип решения. В то время как Перон вернулся к дилемме Урибуру, не разрешая ее, его схема была не схемой взволнованной амбивалентности между консерватизмом и фашизмом, а популистским развитием «справедливого государства» Лугонеса, к которому сам Лугонес ближе к концу своей жизни добавил бы Крест в дополнение к Мечу. Как предположил Хосе Луис Ромеро, влияние националистической идеологии на перонистскую философию было огромным, например, в повторяющихся упоминаниях Перона о «Кресте и Мече», снова объединенных в «единой воле». К этому добавилась риторика «перонистских парней», которая иллюстрировала пролетарскую привлекательность национализма. Результатом стало предложение государства, которое могло бы преодолеть классовую борьбу и способствовать «единообразию чувств и мышления своего человеческого материала». Государственная организация должна была быть органическим отражением гомогенного сообщества.