Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 25 – Федерико Финшельстейн

Националисты открыто выражали свое благоговение перед Муссолини и восхищение праворадикальным националистическим движением, которое он породил. Они видели в итальянском лидере источник вдохновения. В своей книге «Фашизм и мы» националист Фелипе Йофре утверждал, что фашизм может применяться за пределами Италии, поскольку он является «духовным состоянием» бытия. Фашизм был «концепцией жизни». Точно так же националист Карлос Ибаргурен утверждал, что фашизм родился из контекста глобального «беспокойства» и представлял собой нелиберальный ответ. Луис Гальярдо также признавал фашизм «интерпретатором нашего века», но подчеркивал необходимость аргентинским фашистам формировать свой фашизм на аргентинский манер. Согласно Йофре, националисты должны идентифицировать себя с «великой Аргентиной» Лугонеса и с «примером» Урибуру. Однако он также подчеркивал необходимость переформулировки, а не подражания фашизму. Национализм «не воплощает слепое и бессознательное подражание итальянскому режиму, а скорее наше движение и рождение фашистской организации являются следствием аналогичных ситуаций и аналогичных потребностей». Фашизм был глобальной идеологией, но у него были и локальные предпосылки. Как утверждал Хуан П. Рамос, лидер Aduna, в своей знаменитой речи в театре Колизей в Буэнос-Айресе, фашизм, который будет «насажден в Аргентине», будет иметь аргентинские характеристики, не забывая, что фашизм Муссолини звучал как «труба в ночи». Члены аргентинской фашистской партии также разделяли этот взгляд в 1933 году. Они вдохновлялись Римом в своей попытке полностью доминировать над жизнью страны вплоть до того момента, когда «фашизм и аргентинское государство составят единое целое». Они считали свой фашизм лучше других фашизмов постольку, поскольку он связывал сакральные узы через Атлантику.

Более того, они думали о себе как о воинах Христа и носителях имперских традиций Европы и Латинской Америки. Они видели свою идеологию как явно укорененную в местных политических традициях, как «по существу национальную. На нее влияет исторический ревизионизм, и она отстаивает величественную империю испанской традиции. Она объединяет латинское культурное наследие и вечный свет Рима. Она объединяется с Крестом Христа. Национализм, не будучи движением рефракции, выравнивается с Новым Порядком».

Как утверждали члены ПФА из портового города Росарио, фашизм имел явные универсальные последствия, даже если он представлял собой специфический националистический ответ на местные контексты. Для них его главными посылками были «унитарная и тоталитарная», что означало, что фашизм коренится в «концепции универсальности», в то время как он индивидуально отвечает на потребности каждой нации. Фашизм был социально озабоченным, в отличие от «старого олигархического национализма». Таким образом, на национальном уровне он продвигал классовое сотрудничество, а не классовую борьбу. Они утверждали, что старый консервативный национализм уступает «новому универсальному национализму». Фактически для них фашизм был просто именем, которое итальянские националисты выбрали для представления нового национализма, и он перестал быть исключительно итальянским, как его ранее определил его создатель. Вместо этого он преодолел политические границы, соединяя Европу и Латинскую Америку. Фашизм «начал свое мировое расширение как искупительный крестовый поход». Если понятие крестового похода вызывало в памяти христианскую средневековую войну, то в Аргентине другой термин, взятый из европейского прошлого, использовался аналогично – Реконкиста. Фашистская отсылка к тому, что они видели как эпическую борьбу между Крестом и Полумесяцем, помогала им приравнять аргентинский либерализм к исламу, и они мобилизовали этот ориенталистский троп, чтобы настаивать на чуждости либерализма духу нации. «В нашей Родине мы, аргентинцы, должны отвоевать, потому что то, что наше, принадлежит другим… фашистская идея начинает несомненно ощущаться народом». Они верили, что постоянное народное повторение идеи о том, что «Аргентине нужен Муссолини, является очевидным симптомом этой потребности». Фашизм имел «искупительную миссию», и у аргентинских фашистов была «твердая вера в его победу».