Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 17 – Федерико Финшельстейн

Для националистов в целом диктатура была легитимной, когда она была «диктатурой народа». Фашистский лидер представлял власть народа, сами условия суверенитета. Эта идея диктаторской демократии была новой в аргентинской политической системе и не подлежала обсуждению.

Для националистов демократическая Аргентина не была по-настоящему аргентинской. В статье, опубликованной в La Nueva República в 1928 году, брат Хулио, Родольфо Ирасуста, утверждал: «Аргентинское государство католическо по своему происхождению и конституции. Демократия по своей природе антикатолична. Следовательно, демократия несовместима с аргентинскими институтами». Националисты верили в природное качество аргентинского национального характера. Сущность национальности была не продуктом идей, традиций и творений, а чего-то более внутренне присущего, подобно воздуху или крови – своего рода веры, проистекающей из того, что естественно и абсолютно. Любые альтернативные концепции нации отвергались как искусственные или как mere imitations.

Межвоенный период был эпохой эссенциалистских интерпретаций нации, которые определяли хабитус ее членов буквально как упавший с небес, а не как исторический продукт конкретных человеческих отношений. Это были годы, когда в литературе появился своеобразный литературный национализм: в работах Хорхе Луиса Борхеса «Язык аргентинцев», Рауля Скалабрини Ортиса «Человек, который одинок и ждет» и Эсекиэля Мартинеса Эстрады «Рентген пампасов». Оригинальность этих национальных видений сомнительна, а их постулаты неуверенны. Тем не менее их значение не следует упускать из виду. В те годы Борхес ясно выступал против фашизма, а Мартинес Эстрада искупил себя как писатель левых взглядов, даже после эпизодических флиртов с аргументами крайне правых. Скалабрини, с другой стороны, ввел левую и популистскую версию национализма, которая во многом совпадала с требованиями его коллег-националистов, хотя в других аспектах расходилась с ними. Скалабрини ушел в изгнание из-за своей антидиктаторской оппозиции режиму Урибуру, который был для него явно слишком консервативным. Интересно, что он выбрал жизнь в изгнании в Италии, где сотрудничал с итальянскими фашистскими и немецкими нацистскими изданиями. В этот период его антиимпериалистическое мышление приняло форму антилиберальной критики плутократии империи. В целом националисты проводили четкие линии, чтобы дистанцироваться от этих писателей. В отличие от Борхеса, Скалабрини и Мартинеса Эстрады, которые видели криольскую идентичность как потенциально инклюзивную, националисты считали Аргентину закрытой нацией.

В то же время, когда они осуждали либеральное создание традиций, националисты противоречиво представляли эссенциальную аргентинскую традицию, которая transcended историю. Это осуждение не подразумевало подтверждения позиции Аргентины в Латинской Америке, ни отождествления с коренными народами. «Индихенизм – для метисов-имбецилов», – утверждал националистический интеллектуал Сесар Пико, ибо мы, аргентинцы, «европейцы в Америках». Идея о том, что Аргентина – это Европа, бросала вызов не только прописным истинам географии, но также расизм и вера объясняли предполагаемые добродетели аргентинской расы. Националисты утверждали, что Аргентина представляет традицию героического завоевания. Аргентина, верили они, была истинной наследницей испанского имперского наследия. Они не рассматривали это наследие как подразумевающее необходимость подчинения Испании, а как результат идеи о том, что Аргентина более испанская, чем современная Испания, и, следовательно, более имперская. В фашистских и современных тонах националисты обновили миф о «реставрации Вице-королевства». Согласно им, эра независимости была моментом, когда законные владения Аргентины в Чили, Парагвае, Уругвае и Боливии были украдены. Представленный как антиимпериализм, риторический южноамериканизм националистов был неприкрыто империалистическим и был вписан в представление о том, что Аргентина представляет лучшую имперскую возможность Европы для Америк. В этом смысле Аргентина представляла славное и подлинное прошлое Европы, в котором легкий способ зарабатывать на жизнь порицался. Предполагаемое решение состояло в том, чтобы «придать национальному характеру героический смысл жизни», который вызывал эпоху империи. Насилие станет одновременно средством и целью, а гражданская война и государственный переворот – его конкретными проявлениями, ибо «наш дух не был скован болью, которая является единственной вещью, делающей людей великими».