Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 41 – Эдуард Тен

В ноябре в Коломенское прибыл митрополит Московский Иоасаф. Его сопровождала немногочисленная свита: монахи и московские дворяне. Среди них находились Фёдор Алексеевич Костромин, отец Евдокии, и Иван Фёдорович Пронин.

Пронин происходил из старого боярского рода. Однако его отец, Фёдор Ипатьевич, был оклеветан перед Василием III, лишён боярского чина и сослан в родовые вотчины. С тех пор влияние семьи угасло. Иван Фёдорович, единственный оставшийся в живых сын, старался пережить смутные времена, избегая участия в сомнительных политических партиях и группировках.

Братья и я были на уроке. Учение шло своим чередом, пока дверь не распахнулась и в комнату не вбежал запыхавшийся Гоня.

— Государь, Василий Михайлович просил переодеться и выйти к митрополиту!

Тотчас явились две теремные девки и принялись облачать Ивана: на плечи его лёг богато украшенный кафтан, на ноги — красные сапожки. Я смотрел на это и думал: сколь же мал он ещё, а сколько много на него возложено. Кафтан казался слишком тяжёлым для этих плеч, сапожки — слишком нарядными для этих ног. Но он держался прямо, и в глазах его не было ни робости, ни спеси.

Когда мы вышли в большую горницу, митрополит Иоасаф уже ожидал. Я видел его впервые. Старец в тёмных одеждах, с длинной седой бородой, он стоял неподвижно, величественно. Я знал, что передо мной один из влиятельнейших людей при государе, что слово его весит много. Ожидал увидеть холодную, властную строгость.

Но едва взгляд митрополита упал на Ивана — что-то в нём переменилось. Морщины разгладились, в глазах вспыхнул тёплый, живой свет. Он склонил голову — не подобострастно, а с той бережной почтительностью, с какой склоняются перед тем, кого любят.

— Государь мой, — произнёс он мягко, и голос его, низкий и ровный, звучал почти по-отечески. — Рад видеть тебя в добром здравии. Да хранит тебя Господь.

Он говорил с Иваном не как с государем, коего надлежит страшиться, и не как с несмышлёным отроком, — а с той ровной, спокойной любовью, что бывает у наставника к ученику, у пастыря к агнцу. Он спросил о здоровье, об учении, и слушал ответы внимательно, не перебивая, чуть наклонив голову набок.

А потом взгляд его обратился ко мне.

Я почувствовал это раньше, чем увидел, — как будто на меня легла тень. Митрополит смотрел долго, не отводя глаз. Я выдержал взгляд — привык, что на меня смотрят с подозрением, с неприязнью, с любопытством. Но в этих глазах не было ни того, ни другого, ни третьего. Было что-то иное — внимательное, испытующее, но не враждебное. Словно он читал меня, как читают книгу на незнакомом языке, вникая в смысл по отдельным знакам.

— А это кто, государь? — спросил он наконец, и в голосе его не было неудовольствия. Одно живое любопытство.

— Искандер, — ответил Иван. — Он мой слуга.

Митрополит чуть приподнял бровь. Взгляд его скользнул по моему лицу, по одежде, по тому, как я стою.

— Из каких земель? — спросил он.

— Дальние, владыко. Эфиопия. Андал.

Голос мой звучал спокойно, хотя внутри что-то напряглось. Он выслушал — не перебивая, не хмурясь, — и медленно кивнул.

— Владыко, Искандер смелый! — горячо вмешался Тит. — Он татарского сотника убил и двух разбойников, а третьего в полон взял!

Митрополит перевёл взгляд на Ивана — короткий, внимательный. Потом снова посмотрел на меня. В глазах его что-то мелькнуло — не то удивление, не то одобрение.