Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 40 – Эдуард Тен

— Гляжу на тебя, Искандер, и не пойму толком, к какому сословию тебя отнесть. То, что из господ, видно, вот только из каких? Ты бы не смотрел на Василия Михайловича и Евдокию Петровну столь прямо. Дерзость то. Они хозяева добрые, но вежество проявить надобно. То не указ тебе, а совет. А то тут много кто толкаться может. Как бы боком не вышла дерзость твоя.

Кузьма помолчал, пожевал губами и продолжил, понизив голос до доверительного полушепота:

— Ты пойми: здесь государев терем, а не постоялый двор. Тут ежели кто и «господского» роду, так они себя не как баре держат, а как хозяева добрые. Василий Михайлович, он ведь на медведя с рогатиной хаживал, а Евдокия Петровна в голодный год сама ребятишек деревенских отпаивала. Они простоты не боятся, но дерзости не терпят. Ты им в глаза смотри, да не в упор, а с почтением. Взгляд-то у тебя, как у волка на охоте — того и гляди, либо съешь, либо обидишь.

Он присел на лавочку.

— Вот скажи, ты когда к столу их подходишь, голову-то чуть клонишь? А зря. Тут смотрят в суть. Коли ты господин — будь господином, а не гусаком надутым. Коли работник — работай, да знай своё место. А ты… ты вроде и не господин, и не холоп, глядишь — ровно князь удельный. Оттого и непонятно.

Кузьма подался вперёд, опершись локтями о стол, и в его глазах мелькнула хитрая, но доброжелательная искра.

— Слушай сюда, Искандер. Ежели завтра кто из высокородных пожалует али бояр ближних — не робей, но и не высовывайся. Поклонись в пояс, да не так, чтобы спину сломать, а так, чтобы видели: человек своё место знает, но и себя не роняет. Ежели спросят что — отвечай коротко, да с толком. Ежели похвалят — не скаль зубы. Ежели ругать станут — не оправдывайся. Молчи. Хоть трижды прав будешь. Здесь правда — она у хозяина за столом сидит, а ты при ней — прислужник. Понял?

— И ещё. Ты заправку свою варишь — штука диковинная, я такой сроду не едал. Так ты не думай, что коли удивил — так и сравнялся с ними. Удивлять — одно, а быть принятым — совсем другое. Тут на одной заправке не выедешь. Тут либо докажешь господство своё, либо так и останешься заезжим чудодеем. А чудодеев-то тут не любят. Их боятся. А кого боятся — того либо гонят, либо… — он провел ребром ладони по горлу и усмехнулся, — … под нож пускают. Так что держи ухо востро, да на ус мотай. Совет тебе даю не от злобы, а от того, что ты мне, Искандер, люб. Не хочу, чтобы ты тут сгинул из-за гордыни своей. Ты уж сам смотри, кому доверять. А я… я пока тут живой — подскажу, коли что. Только ты слушай, когда советуют. Ладно?

И, не дожидаясь ответа, Кузьма ушёл по своим делам, оставив меня наедине с остывающим рябчиком и мыслями о том, что в этом тереме всё не так просто, как кажется на первый взгляд.

Да и когда жизнь была простой и светлой? Пожалуй, только в грудном возрасте, когда грудь матери была средоточием вселенной.

Кузьма, конечно, от души желает мне добра. Он пытается предостеречь, уберечь от беды. Но это холопская психология. Вернее, психология слуги, пусть и занимающего высокое положение, — но по сути теремного слуги. А мне нужно господское положение. Пусть самое низкое, но для начала именно господин, а не «эй, ты».

Я смотрел на остывающего рябчика и понимал: Кузьма прав в одном — здесь всё решает не ум и твои умения, а место, которое ты сам себе определишь. Или которое тебе определят другие. И уж лучше определить его самому, пока это не сделали за тебя.