Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 25 – Эдуард Тен

Я отрицательно покачал головой.

— Ты вот что, Искандер. Возьми, от всего сердца. Одна у меня Варенька осталась. Старший сгинул три года назад — ушёл с караваном и пропал, — купец горестно вздохнул. — Бери, сгодится. Один ты. Как всё обернётся — кто его знает.

Он сунул кошель мне в руки.

— И стерегись мести Скопина. Они все таковы — бояре да князья.

— Благодарю, — коротко поклонился я.

— Ну бывай, Искандер. Увидимся. В Москве бываю, найду ежели что.

Сел в возок и уехал.

В небольшом мешке лежали сухари, в корзине — отварное мясо, варёные яйца, мешочек соли и горшочек мёда. Помимо всего — каравай свежего ржаного хлеба. Поужинать спокойно мне не дали: возница с Агафьей провожали взглядом каждый мой кусок. Я попытался отвернуться — куда там, чуть не подавился. Пришлось отрезать им по ломтю хлеба и немного мёда в плошку. Пил я натуральный чай. Возница заварил заварку в третий раз и с удовольствием чаёвничал.

Утром караван тронулся в путь. Шли мы по Владимирскому тракту — дороге, которая видела всякое: и княжеские дружины, и разбойные ватаги, и богомольцев, и купцов. Движение здесь было довольно активным. Часто встречались встречные и попутные обозы — небольшие, в две-три телеги. Дорога была наезжена и достаточно широка, чтобы разъехаться двум возкам. Иногда мимо проносились группы всадников или посыльный вестовой с кожаной сумкой через плечо.

Вдоль тракта стояли ямы — специальные станции, где меняли лошадей. Расстояние между ними — приблизительно пятьдесят километров, плюс-минус десять. Начиналась осенняя распутица, и движение заметно замедлилось. Колеса вязли в размокшей земле, лошади то и дело оступались на раскисших колдобинах. Дождь моросил с утра до вечера — мелкий, нудный, пронизывающий. Небо было серым, низким, и казалось, что оно вот-вот опустится на плечи.

По обочинам стояли голые, продрогшие деревья, с которых ветер срывал последние листья. Кое-где в низинах клубился туман, и тогда казалось, что дорога уходит в молочную пустоту. Пахло сыростью, прелой листвой и лошадиным потом. По утрам лужи покрывались тонкой ледяной коркой, которая хрустела под копытами, но к полудню всё превращалось в грязное месиво.

Наш караван был большим — десятка два телег, а то и больше. По пути к нам присоединялись, потом отделялись попутчики. Иногда места для ночёвки не хватало, ну и, естественно, мест в конюшне тоже. Приходилось становиться на постой в чистом поле или под навесом у ямщицкой станции, где можно было хотя бы укрыться от ветра и дождя. Я приобрёл попону для Орлика — плотную, из грубой ткани, чтобы не мёрз по ночам. Сам кутался в грубый кафтан и слушал, как дождь барабанит по телегам, как переговариваются возницы, как фыркают лошади. Осень на Владимирском тракте была щедра на грязь и скупа на тепло. Все вещи отсырели и когда удавалось снять комнату в ямщицкой станции или на постоялых дворах небольших городков, старался просушить их.

Если соотнести меня с местным населением по внешним данным, то я больше тянул на подростка лет пятнадцати, а то и шестнадцати. Ростом — метр шестьдесят, не меньше. За это время я отъелся и окреп. Во время драки с сыном Скопина я не ощущал разницы в росте — тот был выше меня разве что на пять сантиметров. Сложение у меня было худощавое, но крепкое, жилистое — не мальчишеское, скорее юношеское, уже познавшее труд.